Category: литература

Обретение Арктики. 19 июля

Часов в семь утра вошли в Югорский Шар и встали так, что из иллюминатора каюты был виден берег острова Вайгач. Светило солнце, небо совершенно свободное от облаков, создавало ощущение, что так будет всегда – мы еще не сталкивались с продолжительным ненастьем. Берег Вайгача удручал равномерностью высоты, казавшейся незначительной, полным отсутствием даже не деревьев, а хотя бы кустарника, за который мог бы зацепиться глаз. Впрочем, некая, смотрящаяся с борта ажурной, конструкция из бревен, которая никак, на мой взгляд, не могла быть маяком и все-таки являлась им, одиноко возвышалась над окружающим однообразием тундры. При всей разгульной ясности утра какой-то казарменный ландшафт и особенно это одинокое строение вызывали чувство уныния. Кстати, маяки практически по всей Арктике поражают необычностью форм. Наверное, невозможно сыскать два похожих, по крайней мере, в пределах одного архипелага. Через несколько дней, теряясь в догадках по поводу того, что заставило людей настроить по берегам Новой Земли пирамиды, перевернутые пирамиды, матрешки и прочие городошные фигуры многометровой высоты из бревен, Хохлов высказался на этот счет в присутствии Боярского, и Петр Владимирович доходчиво все объяснил. Причем почти теми же словами, что и Виктор Конецкий в книге «Никто пути пройденного у нас не отберет»: «В белые ночи маяки не горят, и опознать их по световым характеристикам: проблесковый, группо-проблесковый и так далее – нет возможности. Надо маяки знать визуально или сравнивать натуру с рисунком лоции…» Я оделся, вышел на палубу и сразу понял, что оделся совсем не зря. Казалось, что «Сомов» притягивает к себе холодный ветер, и тот со скоростью железнодорожного экспресса носится не повсеместно – по морю и берегам, а только по баку, спардеку, палубам и юту. Короче от штевня до штевня и обратно. Солнце грело противоположный от нашей каюты борт, с которого в бинокль довольно хорошо просматривались на материковом берегу полуразрушенные домишки. То есть это для меня они были какими-то непонятными «полуразрушенными домишками», а на самом деле это было село Хабарово. Сегодня почти не верится, что в Арктике чуть ли не каждое поставленное вертикально бревно, уложенные друг на друга камни, не говоря уже про целый сарай – это в 99% случаев нечто легендарное, связанное с какой-то драматической и едва ли не чаще трагической историей. О том, что «домишки» когда-то были поселком, подсказала карта, где они отмечены как «Хабарово (нежил.)». Много позже я пытался найти в доступной литературе что-нибудь об истории этого Хабарова, но ни в толстом фолианте «Северной энциклопедии», ни в «Морях российской Арктики» Визе не нашел даже упоминания о поселке. Судя по тому, как о Хабарове пишет Фритьоф Нансен в изданной недавно издательством «Эксмо» книге «Фрам» в полярном море» (то есть Нансен все это написал несколько раньше в книге с несколько иным названием, просто у меня именно эксмовское издание), который провел несколько дней в поселке в 1893 году («После ужина мы сошли на плоский, низменный берег и сразу сделались предметом крайнего любопытства обитателей Хабарова – русских и ненцев»), Хабарово появилось не позже середины XIX века. А, судя по тому, что освоение устья Печоры поморами началось веке в XV, то и не раньше 1600-х годов. О том, что в Хабарове был лагерь в сталинские времена, несколько раз упомянул кто-то из прогуливавшихся по палубе. После возвращения домой из арктической экспедиции я поискал сведения об этом поселке, но их оказалось не так много. Название, судя по всему, связано вовсе не с Ерофеем Павловичем Хабаровым, исследователем Восточной Сибири, боярским сыном, именем которого назван город Хабаровск и которого, по велению государя, за жестокость и лихоимство отстранили от руководства Даурской страной, доставили в столицу и более на Амур не пускали. Не исключено, что поселок, как и остров в заливе Брандта (последний - точно) был назван в честь «вольного мастера» кораблестроителя, крестьянина села Пустошь Архангельской губернии В.Г. Хабарова, строившего все суда купца первой гильдии Вильгельма Бранта (правильно Бранта – без буквы д, хотя на всех картах он именуется как Брандт), на которых ходил к Новой Земле Петр Пахтусов. Мне не известно, сколько здесь жило людей. Хотя с уверенностью можно говорить о том, что в тридцатые годы прошлого века людей в Хабарово было много. Очевидно, тысячи. И заключенных в сотни раз больше, чем оседлых жителей. Поселок должен был стать одной (может быть, и конечной) из станций железной дороги Воркута – Югорский Шар и здесь же предполагалось построить порт, куда доставлялись бы с Вайгача свинцово-цинковые и медные руды. Но всем этим проектам не суждено было осуществиться по ряду причин. Судя по всему, лагерь прекратил свое существование еще до Великой отечественной, а поселок, правда уже малонаселенный, существовал годов до пятидесятых. Во всяком случае, есть свидетельство капитана парохода «Надежный» Н.Н. Балакина, который участвовал в перегоне судов финской постройки из Ленинграда на Енисей в 1948 году. Тогда из-за штормовой погоды в Югорском Шаре караван вынужден был остановиться у Хабарово. В газете «Речник Енисея» (28 августа – 3 сентября 1998 г.) Балакин рассказал о том, что увидел и услышал, сойдя на берег: «В окрестностях поселка обнаружили длинные ряды бараков – низенькие, с маленькими окошками, а внутри сплошные нары. Высокие сторожевые вышки как бы продолжают нести охранную службу. Охраняли они мертвый покой. Потом один из местных старожилов поведал нам страшную трагедию лагеря. В бараках люди гибли от холода, сырости, скученности. Жизнь человеческая гроша не стоила. Охранник мог запросто, ради прихоти, убить заключенного. И когда один из заключенных, военный полковник, решил организовать заговор, обреченные на смерть живо примкнули к нему. Полковник действовал с военной четкостью. Лагерь разбили на отряды. Назначили командиров. Был составлен подробный план действий. С открытием арктической навигации сюда должен был прибыть ледокол. Вот его-то и намеревались захватить и уйти за границу. Не суждено было осуществиться задуманному. Нашелся предатель. В день, когда ледокол отдал якорь, охрана была в боевой готовности и беспощадно расправилась с восставшими. Мало кто остался в живых. Совершив это злодеяние, командование лагеря и охрана, прихватив немногих спасшихся от расправы бедолаг, погрузились на ледокол, который снялся с якоря и покинул бухту». Но обо всем этом, повторюсь, я узнал гораздо позже, а 19 июля 2009 года я рассматривал с борта «Сомова» в бинокль несколько развалин и вдруг заметил среди них какое-то движение. Скоро стало очевидно, что рядом с развалинами бродит несколько человек. А когда один из них стал устанавливать на треногу видеокамеру, стало понятно, что это группа Петра Боярского занята съемкой фильма. Оказалось, что они еще вчера перелетели туда на вертолете и всю ночь что-то снимали в развалинах. Собственно, оказалось все это во время завтрака, на который они вернулись, и Петр Владимирович, как всегда преисполненный бодрости и оптимизма, рассказал, что и как там было, каких зверей им довелось увидеть с близкого расстояния (леммингов и линяющих песцов), как замечательно было отдыхать в теплых спальниках на свежем воздухе – ни одного комара! О том, чтобы попасть на берег и нам, Хохлов начал беспокоиться с самого утра, но у вертолета была своя задача – таскать на полярную станцию «Белый Нос» контейнеры и обитые сайдингом балки’. Погрузкой был занят весь ют – там скрипело, трещало, крутилось и шумело все, за исключением любопытствующих, шарахавшихся то от одной, то от другой лебедки, внезапно начинавших наматывать на барабан стальной трос толщиной с ручку швабры. На вертолетную площадку, раскинувшуюся над кормовой надстройкой, кран-балкой вытаскивали из трюмов контейнеры и балки’. МИ-8 зависал над ними, и к спущенным через люк в брюхе геликоптера металлическим тросам грузчики, они же матросы, цепляли эти бело-голубые ящички весом в три тонны. Один из вертолетчиков наблюдал за работой стропальщиков в открытую дверцу винтокрылой машины, лопасти которой, казалось, едва не задевали вертикалей крана. Как только грузчики расходились, вертолет аккуратно приподнимался, натягивая тросы, замирал на секунду и потом плавно отрывал от площадки груз. Делово, привычно он замыкался в себе, затворяя «входную дверь», и тащил вращающуюся и раскачиваемую порывистым ветром махину в сторону берега. Через пару минут он уже исчезал из вида за холмами цвета хаки, скрывавшими от нас строения полярной станции. Воздушный трудяга нагружался и разгружался, непрерывно находясь в воздухе, и присел на корме только на время обеда. Сразу после чего снова принялся за работу, но на этот раз грузом был набит салон, а значит, предполагалась и посадка на станции. В общем, мы втроем замаскировались под груз. Собственно, «Белый Нос» стал первой в жизни каждого из нас (я имею в виду Хохлова, Диму и себя) полярной станцией, и все здесь казалось интересным. Хотя слово «интересным», наверное, не совсем точно выражает те чувства, что возникли по крайней мере у меня при виде станции. Вернее, после того, как я вошел внутрь… Но прежде мы помогли разгрузить вертолет, в чем участвовали и строители, прилетевшие сюда утренним рейсом, и сотрудники станции. Продукты, стройматериалы – все быстро выносилось через аппарель и складывалось у входа в здание. Тут же познакомились мы и с начальником. Виктор Русавук показался довольно стеснительным человеком. На любой вопрос он старался, улыбаясь, отмалчиваться или что-то неопределенное проговаривал почти вслух. Он и пригласил нас в здание станции, объясняя по дороге то ли нам, то ли себе, что до последнего времени у него не было помощников-мужчин, и все заботы, помимо прямых служебных обязанностей, связанные с отоплением, водоснабжением и прочей электрикой, лежали на нем, как на единственном тут мужике. В сенях среди завалов старого барахла и груд только что разгруженных продуктов не сразу обнаружилась тропинка к двери в помещение. Проходила она мимо лежанки, укрытой старым матрасом, на котором две молодые лайки – черная и белая – старательно притворялись спящими. За большой дверью, многократно обитой подручными утеплителями и вышедшими из употребления клеенками, простирался куда-то в даль коридор со множеством, как показалось сначала, дверей по обе его стороны. Мне только в самом раннем детстве пришлось жить некоторое время в бараке. Наверное, взрослым такое житье было в тягость – крошечные комнаты, общий туалет, керогазы в сенях… Но в моей памяти это коллективное жилье, как и несколько последующих лет жизни в коммунальной квартире, никаких отрицательных ассоциаций не оставило. Напротив, при виде этого коридора нечто ностальгическое просочилось в душу, и совсем скоро первоначальная робость перед незнакомым жильем сменилась неизъяснимым чувством тихой радости. Буквально три-четыре года назад, будучи в Горьком, в доме на Студенческой улице, где прошло почти все сознательное мое детство и юность, решил вместо гулянья по городу поваляться на диване и взял в руки верхнюю книжку из стопки на подоконнике. Это был Гайдар. «Чук и Гек». Причем книжка старого-старого издания, еще моя, то есть читанная в моем детстве. Видимо, мама привезла ее с дачи, где в свое время знакомила с творчеством классика советской детской литературы Митю – своего внука и сына моего брата. Я принялся листать книжку и… вчитался. Стыдно признаться самому себе, но я не мог оторваться, пока не прочел до конца. Вот именно в те полчаса я испытал такое же чувство, как и теперь, попав в помещения станции «Белый нос». Этот барак был уютно обжит. Люди здесь и жили, и работали, не запирая двери на ключ и не опечатывая помещения на ночь. Чтобы дойти из своей спальни до рабочего места, им не требовалось переодеваться и переобуваться – все это можно было сделать в тапках и домашней одежде. И все это было совершенно несовместимо с той жизнью, которая называется современной, все это было совершенно непривычно и вызывало ощущение того, что машина времени перебросила нас на полвека назад. Да, так оно и было на самом деле. Мы попали в пространство и время, где еще не знают компьютера, не знают современных средств связи. То есть не то что бы не знают… Просто не пользуются до такой степени, что можно сказать: не знают. Здесь информацию передают и получают по телетайпу, здесь нет выходов в Интернет, нет телефонов, здесь старый, условно цветной ламповый телевизор ловит один или два канала. И самое важное, что все это, включая мебель, здесь не просто осталось с хрущевских времен, как в музее, а продолжает жить и создавать людям те незамысловатые удобства в работе и быту, какие создавало всем нам во времена моего далекого-далекого детства. Коридор закончился столовой и кухней, где Юля, единственная здесь молодая девушка-метеоролог пекла хлеб в электропечи, давно пережившей своих собратьев, которым не повезло работать в Арктике. Станционные собирались обедать, и мы не стали мешать, пошли побродить по тундре. Миновав метеоплощадку с выкрашенными в белое игрушечными «домушками», подошли к развалинам. Среди сделанных из камня, скрепленного раствором, строений можно было различить баню, котельную. Это все, что осталось от лагеря, относившегося то ли к Управлению Северных лагерей ОГПУ особого назначения, то ли к ГУЛАГ ОГПУ. Тундра пестрела множеством мелких цветочков незабудок, полярного мака, камнеломок, лютиков, и почему-то самые красивые, словно специально выращенные садоводами, собрались на моховом одеяле, окружавшем холмы с развалинами. От развалин понемногу перебрались к разрушенным и полуразрушенным деревянным строениям станции. Из Интернета, который был более или менее изучен на предмет будущей экспедиции, я знал, что полярную станцию создали здесь в 1940 году. Но не там, где стоит сейчас, а в десяти километрах к северу. Потом ее перенесли ближе к берегу и к концу пятидесятых она обрела свое нынешнее положение. Глядя на заброшенные сараи, лесопилку и прочие строения, я пытался представить, как происходило их ветшание. То ли не было возможности отремонтировать вовремя, то ли пропала надобность в них, и понемногу люди перестали ими пользоваться. А разворовывать все это, как обязательно случилось бы где-нибудь в средней полосе России, здесь было некому. И все эти бочки, механизмы, куски металла и трактора стали впадать в летаргический сон, покрываться бархатистым слоем окислов, которые так отзывчивы на пропитанные солью воздух и туман Арктики. Где-нибудь в средней полосе все это скрыл бы от глаз людских густой бурьян, в котором только мыши и охотящиеся за ними кошки делают себе маленькие тоннели. А здесь бурьян не растет, и каждый желающий может смотреть и чувствовать, как происходит старение вещей буквально на его глазах. Потом мы вернулись на станцию и разговаривали с полярниками. Если Виктор говорил о житье-бытье как-то робко и застенчиво, его супруга Наталья Павловна, которая тоже работает на станции, бойко вступила в разговор и, пока Дима косил алчным взглядом на лежавшую посреди обеденного стола и непочатую еще шарлотку, в двух словах обрисовала суть их работы. Должен честно признаться, о большинстве вещей на свете я имею очень превратное, сформированное под влиянием сложившихся в миру стереотипов, представление. Поначалу, при столкновении с реалиями в процессе своего собственного познания жизни, отличия их, этих самых реалий, от моих представлений о них вызывали у меня чувство первобытного удивления, и возникало неистребимое желание не просто рассказать всем и каждому о своих открытиях, а переубедить тек, кто заблуждался так же, как я. Постепенно удивление от подобных открытий стало аппроксимировать к нолю и от стремления переубеждать осталось только желание рассказывать про винегрет из собственных заблуждений, малообразованности и порожденных ими комплексов под легким соусом самоиронии. В возрасте круглого отличника я вдруг выяснил, что понятия не имел, чем полярники занимаются, кроме того, что меряют температуру воздуха и запускают в небо какие-нибудь зонды. Более того, до последнего времени мне казалось, что все эти термометры и зонды нужны только для отвода глаз, а на самом деле полярники отважно делают в стране вечного снега и многомесячной ночи очень важную для человечества, тяжелую работу. Вторую или в крайнем случае третью по главности на Земле после той, что связана с запуском ракет и полетами в космос. Действительность оказалась довольно прозаичной, и лишь по инерции я с наивной настырностью все пытался отфильтровать из безмятежных рассказов самых настоящих полярников эту самую главную главность. Тщетно. Полярная станция «Белый Нос», названная так по мысу, на котором она расположена, является одной из 50 труднодоступных станций Северного управления Гидрометеослужбы. Большинство как труднодоступных, так и нормальнодоступных станций ведут наблюдение за фактической погодой и круглосуточно, раз в три часа передают информацию в управление. Как это происходит? На метеоплощадке около служебно-жилого барака стоит несколько приборов, показания с которых – температура воздуха, температура на почве и на определенной глубине, направление и сила ветра, количество выпавших осадков и прочее – метеоролог снимает и передает в Архангельск. Если внезапно за окном начнется шторм, то ему нужно сразу же передать штормовое предупреждение. Где-то работа станций ограничивается только гидрологическими и метеонаблюдениями, а где-то к ним добавляются геофизические, аэрологические, океанологические и прочие – в зависимости от поставленных задач (последние являются станциями первой категории). На «Белом Носу» нам с гордостью было сообщено, что это станция первой категории (хотя Интернет настаивает на второй), поскольку они передают в центр много различных параметров. И мало того, оказалось, что супруга начальника станции кроме всего прочего еще и специалист по измерению высоты морских волн, и эта профессия даже имеет собственное название, которое я не расслышал и теперь никогда уже не узнаю. Существует более-менее отработанная сетка точек, позволяющая определить, куда идет циклон или антициклон. Проставив на карте данные о фактической погоде в каждой точке, синоптик в архангелогородском управлении делает прогноз на Архангельскую область, Ненецкий округ, Ямал, Таймыр, Коми и Вологодскую область. Потом информация идет в центр, где она также обрабатывается и включается в общероссийский прогноз. Самым большим складом всей этой информации, насколько я успел понять за время экспедиции, является Обнинск – небольшой и симпатичный городок в Калужской области. Как известно, синоптики в половине, если не больше, случаев врут, и в годы Перестройки какой-то догадливый начальник решил, что полярные станции – это баловство и напрасная трата бюджетных средств. Средства урезали так, что штаты станций, да и само их количество (особенно труднодоступных) уменьшилось почти до уровня тридцатых годов прошлого века. И, разумеется, сразу же начались проблемы у северного судоходства и аэролетства. И штаты снова стали набирать. Незадолго до прихода «Сомова» на «Белом Носу» появился молодой метеоролог Максим Втюрин, механик Григорий Романов и вместе с нашим рейсом прибыл на работу Толя Юсупов, с которым мы успели познакомиться на теплоходе и найти общий интерес – охоту и рыбалку. Настю, фамилию которой (Елизаветинская-Ишбулатова) только два или три человека на «Сомове» сумели запомнить и никто, кроме нее самой, ни разу не смог правильно произнести, мы сначала приняли за сотрудника станции. Но оказалось, что она живет на «Белом Носу» всего несколько дней. Вообще же она сотрудник питерского ААНИИ и в ее планы входило продолжение знакомства с Арктикой на борту ледокольного теплохода «Михаил Сомов», а также съемка фильма о полярных станциях, чем она непрерывно и занималась. Не Арктика, а просто творческая лаборатория! Настя оказывалась шестым или седьмым пассажиром теплохода, которая пишет книги и сценарии, а также восьмым или девятым из тех, что снимают видеофильмы. Вот сколько нас, творцов, собралось в одном месте! После разговора с Виктором и Натальей, фотографирования всех и вся, вышли на ветерок – в бараке с облупившейся кое-где краской на стенах было довольно жарко. Откуда-то из тундры пришли два ненца – один помоложе, второй – постарше. Казалось, что они куда-то торопятся или у них есть какое-то дело, а вот приходится стоять тут с нами, отвечать на дурацкие вопросы типа «есть ли сейчас здесь где-нибудь рыбалка?». А дурацкий этот вопрос потому, что рыбалки нигде в Арктике в это время нет. Тем временем строители, которые в количестве шести-семи человек прилетели тоже с «Сомова», уже приняли несколько балков и теперь взялись наводить теодолит на рейки с делениями и цифрами. Это означало, что в ближайшее время полярники переберутся в новые, благоустроенные помещения, а обжитой до состояния домашнего уюта барак пятидесятых годов скоро станет вымораживаться, все больше осыпать краску со стен коридора, покрываться окислами и медленно, но верно превращаться в «мертвый дом». Мне было жалко его. Старожилы говорили о том, что в нем тепло, в нем привычно, стесняясь сказать о том, что попросту прикипели к этому дому, как к родному существу. Ни я, ни они еще не знали, насколько удобно будет в тех балках, которые им собираются быстро смонтировать на металлических сваях приехавшие ненадолго строители-монтажники. Только в самом конце путешествия, на Диксоне мне удалось побывать в уже обжитых современных балках полярной станции «Колба», после чего стало сразу ясно, что из них в барак уже никто не захочет возвращаться. Барак вместе с затерявшемся в его недрах временем обречен. Обратного вертолета, который должен был нас забрать, долго не было. Спутниковый телефон почему-то не срабатывал. Строители волновались – если с вертолетом что-то случилось, то это серьезная проблема, поскольку переправить на берег необходимо было 21 балок и кучу продуктов (на целый год) для станции. Но ничего с вертолетом не случилось. Он прилетел, и летчики сказали, что заберут нас с третьим рейсом, поскольку сейчас сесть на «Сомов» невозможно – на площадку выкатывают один за одним балки. Мы пробовали порыбачить в небольшом заливчике, но все впустую. Я неожиданно наткнулся на плавающих у самого берега уток-морянок. Они понемногу удалялись, поворачиваясь ко мне то спиной, то боком. Потом откуда-то взлетела небольшая стайка, пошла на меня в штык, заложила вираж, поднялась вверх, резко спустилась и эффектно плюхнулась на воду – все это успел снять и на фото, и на видео. По возвращении на теплоход уединился на палубной надстройке и начал набрасывать эскизик с морем, берегом Вайгача и одиноким маяком в тундре. Бумага, рулон которой сунул в последний момент перед отъездом из дома в рюкзак, оказалась мелованная. Краску она впитывать категорически отказывалась, и рисунок получался в основном карандашным. Тоскливым и безликим. Что делать? Может быть, у кого-то окажется рулон обоев? Когда-то я замечательно рисовал акварелью на обоях… Маловероятно, конечно, чтобы отправляясь на «Сомове» в Арктику кто-то захватил с собой обои. А вдруг?! Нужно будет поспрашивать… Работа вертолета продолжалась весь день и в половине одиннадцатого вечера, когда я отправился спать с чувством легкого разочарования от рисунка, еще не закончилась. Ребята на «Белом Носу» наверняка получат все свои балки.

14.01.08

 

14.01.08

Во втором томе «Войны и мира» уже в который раз перечитал сцену охоты на волка и вдруг заметил отсутствие того, что раньше представлялось очевидным. Кажется, Галина Зотова вспоминала о том, как на съемках фильма Бондарчук был очень расстроен тем, что не получалось снять драку собак с волком в канаве с водой. Как они ни пробовали, все выходило неудачно – не хотели борзые драться в воде. Так вот, перечитывая сцену, я вдруг заметил, что Толстой ни о какой воде и не пишет. Водомоина, о которой он упоминает, это не яма с водой, а размытая водой, скорее всего весенней, канава. Осенью, когда шла охота, воды в канаве давно уже не было, и у Толстого нет никаких намеков на то, что собаки дрались с волком в воде. Просто слово «водомоина» наводит на мысль, что в канаве была вода, и Бондарчук попросту ошибся.

 

08.01.08

Чтой-то мой декабрьский октет оказался септетом. Видно, потерял в памяти строку. Залез в тетрадки и с удивлением обнаружил, что на самом деле этот октет (действительно октет) посвящен январю, и это в нынешних погодных условиях более оправдано, да и вообще первые шесть стихов совершенно другие:

 

Не верю глазам, очарован:

Заснеженный дуб коронован

Туманным созвездьем Плеяд,

И сказочный этот наряд

Горит, как крещенские свечи,-

Так прост, безупречен и радостен,

И каждый, идущий навстречу -

Ганс Христиан Андерсен...

 

Читаю с удивительным наслаждением «Войну и мир». Вчера был один момент, когда вдруг резко и живо почувствовал человека, который в ту же секунду читает эту книгу при вечерней лампе, но происходит это в году 1869-ом, может быть, чуть позже, но в первые годы после первых публикаций романа. И было ощущение, что он рядом. Странное чувство.

Вообще читать книгу с известным сюжетом совсем не то же самое, что читать впервые. Например, с необычным удовольствием года три-четыре назад прочел «Кому на Руси жить хорошо». Просто попалась под руку. А когда вчитался, оказалось очень увлекательно. Пятитомник Тургенева года два назад перечитал потому, что чем-то заинтересовали «Записки охотника». Опять же увлекся и прочел подряд все романы, повести и рассказы. Чем кончится дело в каждом из произведений, было известно, и потому чтение было не ради выяснения интриги (в противном случае читается по принципу «невозможно оторваться»), а ради… чтения. Такое чтение происходит с частым откладыванием книги – спешить некуда и не нужно. Возвращение к тексту, к закладке – всегда желанно. И читаешь не ЧТО написано, а КАК написано. И замечания, и мысли автора, в которых недосуг разбираться при первом чтении – важно за сюжетом угнаться – теперь составляют весь смысл чтения. Собственно читаешь ради них и получаешь удовольствие необыкновенное.

Любопытно, а станешь ли перечитывать (бог с ними – Донцовой  и Ко), скажем, Пелевина? Совсем не уверен.

Удивительно устроено: чтобы получить большое удовольствие, нужно преодолеть свою лень, заставить себя поработать – почитать, подумать. То же в музыке, то же в изобразительном искусстве. И речь идет не о творчестве, а исключительно о процессе потребления. То есть ради большого наслаждения нужно серьезно потрудиться: сначала научиться потреблять, потом заставить себя делать это регулярно, вникая в детали. И только тогда… А стремление устроить из своей жизни только праздник не приносит настоящего, глубокого удовлетворения, только нечто поверхностное, которым невозможно насытиться. Вот она, кажется, и формула счастья-несчастья. Или только часть ее? Есть же еще и творчество, которое приносит куда больше удовольствия, чем потребление.