maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Обретение Арктики. 4 августа, начало

Дрожащей от глубокого переутомления рукой набиваю я после затянувшегося на дни и недели молчания продолжение своей арктической эпопеи, последнюю страницу которой, видимо, запишут по памяти с моих слов правнуки…
Итак, 4 августа. Этот день стал днем сразу нескольких знаковых событий, и первые из них изображены на этих снимках – ледовые поля, медведи, бочки.




Но позволю себе не спешить, а вести нить повествования в максимальном приближении к дневниковым записям, подобно тому, как это делает неутомимая вышивальщица гладью – с начала и до завершения выбранного душой и сердцем изображения. До чего же это все-таки здорово и хорошо, что я не умею писать напыщенно и витиевато. Итак, далее – только гладью!
После завтрака я сидел в своей каюте, на стенах которой были развешаны карты Земли Франца-Иосифа и Новой Земли, на крючке для шляп висели крест-накрест вертикалка и карабин, на поднятой вверх металлической крышке иллюминатора – бинокль, а на прочих крючках и гвоздиках висело все, у чего были петельки, за которые все это можно было подвесить. Я не просто сидел, а сидел за ноутбуком и, припоминая детали, дописывал вчерашние приключения. Как вдруг «Сомов» наткнулся на очередную льдину, его немного затрясло, и сразу зашумело вдоль борта. Сначала не придал особого значения – в отличие от занятий сексом, многие вещи на свете интересны бывают только первый раз. За те несколько дней, что льдины стали с настойчивостью бьющейся о стекло мухи попадаться на пути ледокола, в моих сенсорных настройках начала формироваться привычка не обращать на подобные явления сначала особого, а потом и вообще никакого внимания. Тем более, что уровень эндорфинов в организме уже два дня как был повышен совсем по другому поводу – Хохлов переселился в каюту Карякина, и у меня появилась возможность ложиться спать, когда заблагорассудится, вставать, не заботясь о том, что кого-то разбудишь. Первым делом я переселился с верхней койки на нижнюю, развешал по стенам вышеперечисленные вещи и обосновал себе рабочее место на диванчике под иллюминатором, с которого дотянуться до электрочайника можно было, не отрывая зада от сиденья глаз от монитора.
Однако шуршание льдины вдоль борта оказалось на редкость продолжительным, что и заставило в конце концов подняться, развернуться верхней частью корпуса почти на сто восемьдесят градусов и глянуть в иллюминатор. За двойным, слегка запотевшим и запыленным изнутри стеклом было… Впрочем, нет, не было, а простиралось сплошное ледяное поле! Впервые за всю поездку судно шло не среди больших или маленьких льдин, а резало форштевнем ледовое поле, будто пирог ножом.
Во всех виденных мной когда-то раньше фильмах об Арктике самыми запоминающимися кадрами были те, где нос ледокола давит покрытую ровным слоем снега ледовую поверхность, лед трескается, выворачивается гигантскими пластами и глыбами, встает на дыбы и обрушивается навзничь. А неумолимый рок, олицетворенный этим черным углом форштевня, без усилий и колебаний продолжает свое державное движение.
Наспех одевшись и схватив (бываю же иногда предусмотрительным – с вечера поставил на зарядку аккумуляторы) фотоаппарат, выскочил на палубу. Кругом – лед. Правда, не крепкий, а будто бы в проталинах, чему очень соответствовала влажная пасмурность окружающего пространства. Забежал на бак, заставленный разным оборудованием, перевесился слегка через широкий борт и стал снимать крошащиеся под давлением судна льдины. Некоторые из них стремительно, словно чего-то испугавшись, отступали в стороны, некоторые ломались, и их выворачивало бирюзовым нутром наружу. Слегка разочаровывало то, что толщина льдин не превышала полуметра.





На баке, перетянутым и перевязанным наискосок, врастяжку металлическими тросами и проволокой, боцман с матросом заплетали толстенный канат, свитый из игривых ярко-розовых пластиковых нитей. Заметив, как я снимаю переворачивающиеся льдины, Петро подошел, оперся на борт, посмотрел на бело-голубое крошево, как положено боцману, небрежно сплюнул и сиплым из-за хронически сорванных связок голосом произнес:
- Сто китов мне в глотку и в задницу якорь. Это разве лед. Вот четырехметровый – это лед!
- Этот-то нынешнего года? – поинтересовался матрос, составивший своим плевком компанию плюнувшему боцману.
- Какой, нынешнего! – с обидой то ли на лед, то ли на матроса возразил Петро. – Двухлеток.
Я продолжал снимать крушение «двухлетка», на голубой испод которого неожиданно выкидывало из воды небольших, величиной с карандаш, почти черных рыбок, чем-то напоминающих по форме акул. Видимо, это была та самая сайка, полярная тресочка, о которой говорил Настеко (позже нам рассказали, что здесь этой рыбки много, и временами за их стайками устраивают зрелищные охоты белухи и нарвалы). Чайки, несшие вахту у борта, немедленно пикировали на этих отчаянно бьющихся рыбок, на лету хватали их похожими на когти дракона клювами и все с тем же равнодушным, как и до этого события, видом продолжали полет.
Первым медведя увидел боцман. Увидел безо всякого бинокля. И довольно равнодушно мотнув в его сторону головой – «Медведь вон» – отправился по своим делам.
Где? Я всматривался до слез в дальние торосы, но медведя не видел. На самом деле очкарики вроде меня разглядеть медведя вдали без бинокля могут, только когда он движется. Медвежья шкура вовсе не снежно-белая, она скорее желтоватая (порой даже грязно-желтая, почти оранжевая), и, по идее, мишку должно быть далеко видно на снегу. Но море покрыто льдом вовсе не однообразно и цвет его вовсе не монотонно-белый. В результате зимнего торошения местами к лету образуется довольно сложный рельеф, как если бы снег разгребали бульдозерами, но без особого усердия и уж тем более не разравнивали. При этом льдины часто оказывались перепачканными темно-коричневой грязью, порой они были желтыми, словно их облили машинным маслом. Особенно неожиданно, когда грязной оказывалась только верхушка стоящей вертикально двух-трехметровой льдины, белоснежное основание которой давно и надежно вмерзло в ее горизонтальную родственницу.
Мухой слетав в каюту за длиннофокусником и видеокамерой, через минуту я уже разглядывал торосы в оптику, и на этот раз удалось увидеть движущегося косолапого. Правда, очень далеко.





Трехсотмиллиметровый объектив был просто бессилен, а снять на видео при максимальном увеличении оказалось практически невозможно. Те, кто пытался делать нечто подобное с руки, знают, какое удовольствие испытываешь при просмотре прыгающих вверх-вниз кадров, которые не забывают еще метаться из стороны в сторону, старательно избегая остановок на объекте съемки. Прижать камеру к перилам борта или к какой-нибудь стойке в таком случае – самый верный способ снять нечто удобосмотримое. Но не в данном случае. Движение по ледяному полю сопровождается не только шумом сползающего с металлической крыши снега, но и вызывает у судна болезнь Паркинсона. Его трясет в лихоманке от ударов о льдины, и чем больше льдины, тем резче тряска и скрежет зубовный. Полуметровой толщины льдинки, как ни старались, не смогли заставить людей бодаться со стенками в коридорах, но для камеры этой трясучки было более чем достаточно.
Обидно, досадно, но ладно… Тем более, что, прежде чем скрыться в недрах судна, Петя успел обронить: «Льда теперь будет много, и на медведя вы насмотритесь до отрыжки».
А спустя совсем немного времени, я заметил нерпу. Черной в светлую крапину сигарой она лежала на льдине, на самом ее краю и с полным равнодушием посматривала на судно.







Хотя, это я только думаю, что она посматривала – глаз животного рассмотреть не удалось.
10:48. Что-то мы заваливаемся на правый борт. Видимо, заворачиваем. Во всяком случае, приближаемся к берегу. Машины заметно сбавили свое старание.
Может быть, Хохлов знает, куда мы пришли, пришли ли уже и что случится дальше?
Хохлов, как ни странно, бодрствовал. Мало того, он сочинял письмо, пытаясь попасть крупными пальцами в маленькие клавиши своего миниатюрного ноутбука «Тошиба». Это было письмо о нападении медведя на сотрудников экспедиции на острове Хейса, которое, по мысли автора-составителя, имело целью ускорить принятие решения об открытии охоты на белых медведей в России.
Узнать о том, где мы оказались, и договориться с начальником экспедиции о возможности высадки должен был Дима.
Я отправился искать Диму к нему в каюту и не ошибся. Дима, Рома и Витя крепко спали, ничего, по-видимому, не планируя и даже не подозревая, что возможна какая-то высадка.
Давно заметил любопытное явление: кроме меня никто не ошибается в том, что и когда случится, когда нужно спешить, а когда можно и не торопиться. Обычно я заранее настраиваюсь на предстоящее событие, с вечера ставлю будильник на пораньше, с вечера же укладываю вещи так, чтобы утром по-солдатски быстро одеться, в последний момент чего-нибудь не забыть, в чем-нибудь не запутаться. И потом быстро одеваюсь, собираюсь и… сижу в напряжении и жду, когда же все, что было запланировано, наконец случится. Вполне логично было бы дальше сказать, что везде при этом опаздываю и самое необходимое теряю в последнюю секунду. Нет, это не так, но как же меня разбирает зависть к тем, кто не треплет себе нервы подобными приготовлениями.
Дима что-то невнятно промычал в ответ на мое сообщение о приближении к какому-то неведомому острову, о белом медведе и нерпе и закончил мычание вполне отчетливо прозвучавшим словом «ага». Я только не понял, было оно произнесено в утвердительном или в вопросительном смысле.
Пожав плечами, отправился искать капитана, но его каюта была закрыта, а это означало, что он отдыхает после вахты. Поиски Дрикера успехом тоже не увенчались, и тогда я выбрался на палубу и спросил как бы между прочим у первого попавшегося на глаза – где это мы? На что услышал довольно равнодушное: «А кто его знает», половина слов в котором оказались матерными. С этой исчерпывающей информацией отправился в каюту и вскипятил чаю.
11:09. Опять затрясло успокоившийся было корабль. Значит, продолжаем идти по ледяному полю.
11:40. Подошли наконец к какому-то острову, даже якорь бросили. Но через несколько десятков минут снова подняли и пошли снова месить лед.
На палубе левого борта собрались пассажиры, пытавшиеся рассмотреть далеких от борта медведей – зверей было несколько, не очень-то обращавших внимание на корабль. С правого борта людей не было, но там, невдалеке оказался берег острова, рыжий из-за ржавых металлических бочек и цистерн в не поддающихся простому учету количествах.



Собранные в кучи, они смотрелись неким подобием цитадели, и впоследствии Боярский заявил, что именно ради этого их здесь и собрали. По словам Петра Владимировича, эти бочки из-под топлива накапливаются тут с пятидесятых, если не с сороковых годов. Поначалу не знали, что с ними делать, а потом пограничники стали засыпать их землей и расставлять в местах, откуда можно было ожидать морского десанта потенциального противника, в качестве своеобразных «надолбов». Сегодня даже при желании все это убрать, никто не берется за подобное страшно затратное мероприятие. Впрочем, забегая вперед, скажу, что в экспедиции следующего года участвовала группа ребят, собиравших пробы грунта на разных островах возле таких залежей бочек, как правило, на различных брошенных заставах. Они же делали фотосъемку брошенных объектов с вертолета. Какова цель этого мероприятия, можно только догадываться, поскольку сами они ничего толком не рассказывали. Но происходило это все после того, как Путин, окольцовывавший белого медведя (впоследствии благополучно издохшего и съеденного сородичами – с прессе это называется «сбросил ошейник»), пообещал с экранов телевизоров убраться в Арктике.
За обедом Боярский рассказал, что после бухты Тихая ночью мы шли вдоль знаменитых островов – Белла и Нортбрука, на которых сходились пути многих первооткрывателей ЗФИ. Светило солнце и с мыса Флоры на корабль налетали кайры и альбатросы. Налетали настолько близко, что на фотоснимках отчетливо видны их лапки и глаза.
12:20. Только-только после обеда я блаженно уселся на диванчике за компьютером, как дверь распахнулась. На пороге довольный жизнью Димка – медведь близко! Пока я собирался, медведь был уже не слишком близко, хотя вполне различим. Мало того, он вполне целенаправленно бежал от берега к кораблю сначала перпендикулярно нашему курсу, а когда мы ушли вперед, безуспешно попытался догнать нас.
12:31. На этот раз дверь распахнул Хохлов и сказал, что видел еще одного медведя у самого берега – пятого за это утро.













12:43. Мало того, что стоит постоянный шум и корабль раскачивается из стороны в сторону короткими толчками, так еще и жутковатый треск раздается откуда-то снизу, словно льдины ломают металл днища. Заскрипели двери, кровати, шкафы. И теперь уже толкает не справа-налево, а снизу-вверх.
14:00. Семен Семеныч!
Оказалось, что мы вовсе никуда не спешим на всех парах, а с самого утра крутимся в одной из бухт Земли Александры. Просто вставать посреди ледяного поля нельзя, а то корабль может вмерзнуть и тогда ему уже не вырваться из плена. И вот все это время судно разрезает ледовое поле на куски и расширяет образующуюся полынью.

Любопытный медведь, что бежал за «Сомовым», давно догнал и перегнал нас. Мало того, позируя для фото- и видеокамер, он перебегал с борта на борт перед самым носом корабля. С левого борта по-прежнему было безлюдно, а медведь оказался довольно близко, и я стал снимать его на видео. Зверь бежал по краю полыньи параллельно нашему курсу и торопился зачем-то проскочить перед самым носом судна. В последний момент мне даже показалось, что его ударило форштевнем в бок. Когда, перейдя на другой борт, я снова увидел мишку, на его ляжке красовалось черное пятно.





17:20. Хоровод в противофазе, устроенный «Сомовым» и медведем, завершился образованием огромной полыньи. В конце концов судно остановилось в ее центре, а медведь, поняв, что больше к борту ему не подойти, направился к нерпичьей лунке и улегся, уставившись на нее, в ожидании ужина.
Правда, стоило матросу выбросить за борт ведро кухонных отбросов, как медведь подхватился и снова пошел к борту. Но дойдя до края полыньи, передумал и вернулся на дежурство у лунки. А задиристый поморник провожал его, делая вид, что собирается примерно наказать разгулявшегося без всякого спроса хищника.







Погода не менялась. Медленно, но верно приближалось ночное время, которое в ненастье стало все больше напоминать о конечности полярного дня, который уже скоро должен был смениться по-настоящему темными, хотя и очень короткими пока ночами.
С полдника пассажиры вели в курилке разговор о том, что на Землю Александры, может быть, удастся высадиться и побывать на заставе, на мысе Нагурского.
К слову сказать, Земля Александры ничем особым не примечательна в историческом плане. Ее почти случайно обнаружили члены экспедиции отчаянного шотландца Ли Смита (это имя стоит запомнить – через день мы увидели на острове Белл выстроенный им дом) в 1880 году, добравшиеся до Земли Георга и рассмотревшие самый южный мыс (впоследствии он был назван мысом Лудлова) некоего острова, никем ранее не описанного. Этот остров в честь английской королевы Александры (кстати, Александра – датская принцесса, сестра Марии Федоровны (Дагмары), российской императрицы, ставшая супругой короля Великобритании Эдварда VII) был назван Землей Александры.
Бухта, а точнее залив, в котором бросил якорь «Сомов», носит имя Дежнева. Разумеется, сам Дежнев, как и Александра, здесь никогда не был, но как-то в этот залив заходил советский ледокольный пароход «Дежнев», и советские же картографы в 50-х годах прошлого века назвали залив в честь этого парохода и человека. Тогда же они присвоили имя северному мысу острова, который располагается на противоположной от стоянки «Сомова» стороне Земли Александры, – мыс Нагурского. Нагурский здесь тоже не бывал, но поскольку большинство читателей моего опуса не знают, кто такой Нагурский, а биография этого человека весьма необычна, позволю себе сказать о нем несколько слов.

Нагурский Ян Иосифович родился 8 февраля (по старому стилю 27 января) 1888 во Влоцлавеке, то есть в Польше, которая в те поры входила в состав Российской Империи. В Большой Советской Энциклопедии указан год смерти этого первого в мире полярного летчика – 1917. В пятидесятые годы польский полярный путешественник и писатель Чеслав Центкевич опубликовал книгу (как обычно, в соавторстве со своей супругой Алиной), в которой рассказал о Нагурском и его смерти в 1917 году, а через некоторое время Нагурский позвонил ему живой и вполне здоровый (Ян Иосифович прожил еще много лет и умер 9 июня 1976 года в Варшаве).
Как-то Нагурский сказал о своей жизни: «Это похоже на чудо – ходить по Гатчине с Петром Николаевичем Нестеровым и быть свидетелем полета в космос Юрия Гагарина, читать в газетах о буднях в Арктике научной станции СП-23 и разыскивать экспедицию Седова». Я немного уточнил бы это высказывание Нагурского, поскольку чудом выглядит то, что свидетель полетов в космос вместе с Нестеровым (автором знаменитой «мертвой петли») не просто ходил по Гатчинским паркам – они вместе учились летать на первых самолетах. Что же касается экспедиции Седова, то Нагурский занимался ее поисками в 1914 году.
Я уже упоминал раньше об экспедициях Седова, Брусилова и Русанова, из которых вернулась домой в 1914 году только первая из этих трех. Когда в 1913 году, то есть через год после их отплытия, ни от одной из экспедиций не поступило известий, решено было заняться их поисками.
Говоря о судне «Святая Анна», я упоминал про Брусилова, Альбанова и Конрада, но не сказал о том, что на борту была еще и женщина, Ерминия Жданко. История о том, почему она оказалась на шхуне, непростая и сама по себе достойна повести или романа, но сейчас ее имя я упоминаю в связи с тем, что дядя Ерминии, генерал-лейтенант М.Е. Жданко возглавлял в те годы Главное Гидрографическое управление, а в его подчинении служил молодой летчик Ян Нагурский. Уж не знаю, кто из них первый додумался использовать для поисков самолет, но это была необычайно смелая для своего времени идея – до этого Полярный круг самолеты не пересекали.
К тому времени Нагурский уже четыре года как окончил Одесское военное училище, два года отслужил на Дальнем Востоке, потом обучался в Морском инженерном училище Петербурга и два года учился летать во Всероссийском аэроклубе и Авиационном отделе Офицерской воздухоплавательной школы, где и познакомился с П.Н. Нестеровым, в те годы тоже начинающим летчиком.
Летом 1914 года Нагурскому был предоставлен гидросамолет «Морис Фарман» с мотором «Рено» в семьдесят лошадиных сил. Пароход «Печора» сгрузил его в Крестовой губе Новой Земли (предполагалось, что суда находятся в районе этого архипелага), и Нагурский начал обследовать территорию, совершая четырехчасовые полеты и облетая при этом по полтысячи-семьсот километров за раз.
Наполовину фанерный самолет не раз ломался, полеты проходили в густом тумане и при снегопаде. При этом нужно помнить, что карты ЗФИ, в направлении которой Нагурский тоже летал, да и восточного берега Новой Земли были довольно приблизительными. Последние полеты Нагурского имели целью уточнить топографию Новой Земли, особенно ее северного острова, поскольку к тому времени выяснилась судьба «Святого Фоки» и стало понятно, что «Святую Анну» не найти.
За арктические полеты Ян Нагурский получил орден Святого Станислава и звание лейтенанта русского флота. В этом звании он принял участие в Первой мировой войне в составе частей авиации Балтийского флота.
17 сентября 1917 года Нагурский первым в мире выполнил на гидросамолете петлю Нестерова. А в начале августа лейтенант Нагурский был откомандирован для прохождения службы в Петроград, в Управление Морской авиации. И документ об этом откомандировании – последний в архивах Балтийского флота, в котором упоминается фамилия Нагурского.
Остальное стало известно только после его встречи с Чеславом Центкевичем. По словам Яна Иосифовича, его самолет был сбит в бою и упал в море. Но через некоторое время его вместе с механиком подобрала подводная лодка. После этого он лечился в госпитале, а потом поехал в 1918 году в Польшу, к матери, где его застала мобилизация в армию панской Польши для войны против Советской России. Нагурский ее благополучно избежал, сказавшись уволенным из армии по ранению. И дальше его жизнь неожиданно становится тихой и малоприметной – сначала он работает инженером на сахарном заводе, потом, во время немецкой оккупации, перебивается торговлей антиквариатом, а после войны – инженером конструкторского бюро.
«Воскресший», благодаря Центкевичам, арктический летчик стал необычайно известен в Польше. В 1956 году он побывал в Москве и встречался с Верой Валериановной Седовой, вдовой Георгия Седова. В те же годы советские картографы назвали его именем мыс на Земле Александры, где в то время находились полярная станция и погранзастава, а в наши дни только застава. Или, как теперь их называют в России, погранотделение. Оно носит имя «Нагурское», куда некоторые из пассажиров "Михаила Сомова" намеревались теперь отправиться на экскурсию. И нужно сказать, ночная поездка туда состоялась и практически всех, даже заранее готовых к чему-то не совсем обычному, заставила пооткрывать рты и вытаращить глаза.
Tags: Обретение Арктики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments