maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Categories:

Обретение Арктики. 3 августа (начало дня)

Как стало ясно к следующему утру, этот день оказался на редкость насыщенным событиями. Правда, ожидания настраивали на значительно более весомый результат – всегда ведь хочется, чтобы каждая сцена в твоей пьесе «Моя жизнь» заканчивалась красивым па и полезным (как вариант – эмоциональным) приобретением. Но я давно заметил за собой такую особенность: все полезное, эмоциональное и красивое никогда не старается осчастливить меня вдруг, сразу, путь к нему обычно вымощен длинной чередой неудач.
Началось с того, что мы втроем – Хохлов, Дима и я – позавтракав быстрее, чем рекламный кот вискасом, отправились на остров. Оставалась слабая надежда, что медведь вернулся и прячется где-нибудь неподалеку, а мы, вооруженные до зубов, его как раз сыщем и запуляем травматическими пулями до несварения желудка.
Перелет в пасмурном пространстве, навалившемся сверху на острова, занял всего пару минут, и, высадившись, наша троица с видом экспертов по чрезвычайным ситуациям направилась к месту вчерашнего инцидента. Вертолетчики провожали нас взглядами. Как смертников.
Прежде всего нужно было посмотреть следы. Поскольку имели место выстрелы из ружья, не исключалась вероятность ранения медведя. Так что для начала хотелось убедиться в том, было оно или нет.
Найти место не составило труда – все, что натоптал медведь в снегу, оставалось нетронутым. Среди разбросанных в течение многих лет консервных банок, бутылок, радиоламп, вполне пригодных для использования металлических мисок и сломанных арифмометров, неумело попрятавшихся среди камней и застенчиво выглядывающих из рыхлого снега, фактурно, объемно с выразительно-голубыми вмятинами отпечатались лапы не слишком крупного, хотя и не сказать что мелкого медведя.











Минут десять, ориентируясь на те события, которые удалось наблюдать в витиной видеозаписи, мы, как Холмс, Ватсон и Лестрейд, вели поиски крови или стрижки (срезанных выстрелом небольших пучков шерсти).



И ничего не нашли. Если стрижка была, то ее непременно снесло бы потоком воздуха от лопастей вертолета. Но капли крови-то должны были остаться…
Вывод консилиума был однозначным: Карякин ранил стену здания, мимо которого пробегал медведь.
У нас оставалось еще три часа, чтобы попробовать найти этого или какого-нибудь другого медведя. Правда, за полтора часа (плюс полтора обратно) далеко не уйдешь, но мы решили идти по берегу столько, сколько сможем. И пошли…
И мы прошли бы, возможно, километров шесть или даже восемь, но почему-то на третьем километре Хохлов решил вдруг проверить, насколько точно стреляет мой карабин (своего оружия он не брал, поскольку это хлопотно – оформлять его в аэропортах). Сейчас я думаю, что и пристрелку он затеял просто потому, что ему с его комплекцией лень было переться куда-то в поисках мифического медведя. Правду сказать, то, по чему мы шли, едва выбравшись с заснеженного склона в тундру, вряд ли доставило бы наслаждение даже самому большому любителю пеших прогулок.



С виду это была тундра, покрытая бурой травянистой растительностью или разноцветным (от малахитово-зеленого через желтый и коричневый до красного) мхом. Но фактически растительность лишь тонкой пленкой покрывала глину с консистенцией сметаны, и ноги вязли в этом болоте по щиколотку, пока глаза искали и не находили места посуше.



Около брошенной в прошлые годы из-за нерентабельности буровой, где деревянные катушки с кабелем и без, казалось, еще не потеряли надежду быть востребованными, занялись пристрелкой карабина.



Оптика, как оказалось, была сбита, и пули ложились сантиметров на десять левее и ниже нарисованного на деревянном щите обгоревшей палкой «яблочка». В конце концов выкрутили прицел так, что все трое стали попадать практически в одну точку – в самый низ яблочка. Коррекцию по вертикали делать не стали, поскольку стрельба велась с тридцати шагов, то есть на сотне метров пуля должна была бы лечь в десятку. Расстреляли десятка два нормовских «оболочек», которые, прошив доску, улетали в море, поднимая там фонтанчики белых брызг…
Собственно этим и закончились «поиски» медведя.
Скорее всего, в иных обстоятельствах я бы расстроился – зря столько времени убили. Но только не здесь.





Я словно раздвоился, один я шел, смотрел под ноги, оглядывался по сторонам, о чем-то говорил, матюкался, смеялся, фотографировал и фотографировался, а другой я… Другой я все это время обмирал от возможности еще и еще раз побродить по острову, открывая за каждым поворотом дороги, за каждым взгорком все новую и новую, бескрайнюю, никакими рамками не регламентированную графику арктического пейзажа, которая завораживала душу и наполняла ее до краев неизъяснимой радостью.











Впрочем, у меня был и вполне весомый повод для радости. Еще ползая по медвежьим следам, я нашел бумагу под акварель. Нет, это были не обои, а нечто такое, мысль о чем просто никогда бы не пришла в голову – свернутая в толстый рулон фотобумага в локоть шириной. Какой-то полярник, по-видимому, не такого уж и далекого прошлого как-то вышел в погожий полдень на берег моря из своей теплушки с этим рулоном в руке, улыбнулся ясному солнцу, голубому небу и ноздреватым айсбергам в море, размахнулся половчее да и зашвырнул рулон подальше от глаз своих. Чем-то, видимо, ему этот рулон не нравился.
Находке я обрадовался так, будто это рукописный свиток эпохи династии Цинь. Рулон был тяжелым и волглым, но слои не слиплись между собой, и на обратной, не покрытой фоточувствительным серебром стороне снежно-белой бумаги, легко впитывающей воду, можно было рисовать! У ближайшего домика положил его на доски, чтобы не таскать с собой лишние килограммы по острову, а на обратном пути сунул в рюкзак. Потом, в каюте выяснилось, что рулон легко разворачивается и хорошо натягивается на планшет. Правда, кое-где серебро потемнело – по бумаге пошли небольшие бурые пятна, а местами образовались складки. Вообще бумагу, на которой рисуют водорастворимыми красками, обычно смачивают и натягивают на планшет, закрепляя по торцам периметра кнопками. Когда она высыхает, то натягивается еще сильнее – как кожа на барабане. Так вот эти складки были настолько тонкими и плотными, что никак не хотели разглаживаться. А сильно размачивать фотобумагу в воде нельзя. К сожалению, у меня был такой печальный опыт – при высыхании она сначала натянулась гитарной струной, потом каркас начал сгибаться по диагонали и наконец совсем почти высохшая бумага лопнула по углам, не сумев сломать каркас. В общем, я решил не усердствовать с этими складками, а принять их как данность, которая придаст рисункам, сделанным во время путешествия, этакий эскизный колорит.
Натягивая первый лист на планшет, сколоченный из четырех реек и куска оргалита, я еще не знал, что уже сегодня ночью сделаю первый рисунок.
Что еще я забыл сказать о первой половине того дня? Ах, да! На сопке, создающей поселку декоративный фон, неподалеку от «розы ветров» и железной бочки с камнями в честь кого-то или чего-то неведомого Андреев установил свой крест.



Сделал он это ночью (которая в это время здесь, как помнит читатель, ничем не отличается от дня), призвав в помощь нескольких полярников.



Фото Б. Андреева



Фото Б. Андреева

Вблизи кажется, что крест установлен как-то нелепо, на косогоре – не на краю, не на вершине, а в полпути к ней. Но на самом деле он оказался видным отовсюду, и особенно хорошо – из поселка и с моря.



Фото Б. Андреева

На кресте Михалыч укрепил зеркального блеска металлическую табличку с надписью: «Морякам России, погибшим при покорении Арктики».



Фото Б. Андреева

На самом деле до меня только через несколько дней дошло, что именно ради этого Андреев и отправился в такое долгое путешествие на «Сомове». И поставив этот крест на обдуваемом всеми ветрами юру острова Хейса, он завершил свою подвижническую миссию. С этого дня ему оставалось только бродить по палубе, неумело снимая издали однообразные пейзажи (которые потом невозможно будет смотреть из-за отчаянного дрожания экрана) на слабенькую видеокамеру, да лежать у себя в каюте, прочитывая книгу за книгой – все о ней же, об Арктике. Потом, на островах Известий ЦИК я узнал, что ему пришлось преодолеть, чтобы хоть отчасти исполнить желание Виктора Конецкого. А еще позже и то, каким морально тяжким крестом обернулась для него эта поездка, и как стоически он его нес до самого финала, не жалуясь и не ропща.



Транспортное расписание в Арктике вещь условная, и пассажир должен быть, как пионер, всегда готов занять свое место на борту. Наши три часа растянулись до четырех, последний из которых был посвящен разгрузке продуктов с вертолета.



Их было великое множество. Особенно растворимого кофе. Четверо человек через аппарель неспешно выносили мешки и коробки, укладывали на прицепленную к гусеничному трактору тележку, везли на склад и там разгружали.



Как водится, кто-то первым догадался подключиться к разгрузке, и когда мы навалились всем гуртом, дело пошло значительно быстрее.
После нашего возвращения на борт «Сомова» вертолет сделал еще три «ходки» с продуктами.
Только-только вернулись, пообедали, как Хохлов, успевший побывать у капитана, огорошивает:
- Через полчаса высаживаемся на Чампе!
Tags: Обретение Арктики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments