maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Обретение Арктики. 1 августа окончание

Вертолет тем временем вернулся на судно – как раз к обеду, после которого и нам с компанией Боярского была объявлена готовность номер «раз».
В темном чреве вертолета молчаливый в такие минуты и сосредоточенный на том, чтобы число пассажиров на борту соответствовало заявленному руководителями групп списку, Александр Дрикер делал вид, что людей не замечает и смотрит только себе под ноги. Кто-то шутил, кто-то усаживался поудобнее, откидывая прищелкнутые к стенкам скамейки, и все, у кого в руках были фото- или видеокамеры, занимали места у иллюминаторов с тем расчетом, чтобы во время движения отворить их и с высоты птичьего полета наснимать то, что обычно потом нигде и никогда не используется из-за нелепого ракурса и полного, как правило, отсутствия адекватной композиции снимка. Да и что оттуда разглядишь? С верху-то? Ну, если только так, на всякий случай – вдруг что-то попадет в кадр интересное. В общем, я тоже приник к иллюминатору.
Перед глазами закружилось в карусели все видимое пространство так, что трудно было сосредоточить на чем-то одном взгляд – только зафиксируешься на каком-нибудь домишке, как он уже уплывает за край обозримого пространства.





Остров Ферсмана

Понятно было только то, что обитаем на Хейсе лишь небольшой северо-западный мыс, скатившийся с высоты острова в морские воды плоским языком.



Обитаемый мыс Хейса

Почти все пространство мыса аккуратным кругом занимало озеро, затянутое потрескавшимся льдом. Превалирующий монохром панорамы – черно-коричневое (земля и базальты) – белое (снег и лед) – серое (вода) – мелкими акварельными точками разнообразили зеленовато-голубые домики поселка.
Но вдруг открылась панорама, написанная жирными рыжими мазками – где аккуратно, а где кое-как складированные по сторонам взлетно-посадочной полосы лежали сотни, нет, тысячи ржавых бочек из-под топлива. И это наследие советского прошлого с уткнувшимся в него, будто опившимся паленки, самолетом окончательно развеяло волшебные чары легендарного острова. Когда-то летчик не вырулил по взлетной полоске, проложенной вдоль берега, и борт накренился, споткнулся и расквасил себе нос, оставшись здесь навсегда. Как сказали знающие люди, у «клюнувших» самолетов нарушается геометрия, а это уже не лечится.






Вертолет присел рядом с озером, на плотно утрамбованную гусеничными вездеходами сырую землю, и мы попрыгали в привычную для демисезонной Средней полосы проселочную грязь. Все волнения – мы ступаем почти что на Луну – остались даже не на борту геликоптера, а где-то там, в каюте «Михаила Сомова», во вчерашнем дне.



Когда-то на станции постоянно находилось до 300 человек. Разумеется, им нужно было как-то жить, где-то размещаться, и вокруг озера построили домики. Построили в соответствии с нашими советскими представлениями о временном жилье, которое всегда (других примеров не знаю) становилось в конце концов постоянным. Сегодня на Хейсе живут и работают около десятка полярников, и потому практически все строения пустуют. Уже много лет в разбитые кое-где окна, в приоткрытые ветром двери надувает снег. Металлические мачты, стойки и прочие подпорки покрылись шубой из ржавчины. Повсюду висят провода и кабели в черных резиновых шлангах, они висят на разных уровнях, искалякав пространство графикой синусоид и спиралей, а часть их валяется на земле, под ногами. Некогда сколоченные из досочек от ящиков тротуарчики теперь развалились и расползлись в стороны от направляющих.













Ни в одно здание на Хейсе мы так и не зашли. Собственно, это было бы трудно сделать – оледеневшие сугробы из спрессованного снега полуметровой высоты изнутри подпирали полуоткрытые двери. Впрочем, в окна хорошо просматривались интерьеры с рваными обоями. Сброшенные со столов осциллографы и другие ламповые приборы середины прошлого столетия где-то просто валялись на полу, где-то вмерзли в грязный лед. Расползающиеся по швам гнилые матрацы прилипли к пружинам коек. Металлическая эмалированная посуда с обколотыми и поржавевшими краями валялась среди битых бутылок с широким горлышком из-под советского кефира, как после драки в рабочей столовке полувековой давности.
Теперь просто некому наводить здесь порядок, убираться за теми тремя сотнями людей, которые, как всегда бывает на Севере, в спешке покидали остров. Сейчас уже не разберешь, почему в домиках такая разруха, словно Мамай прошел. Но то, что оставили после себя эти триста человек вокруг домиков, уже не спишешь на татаро-монголов.
Как я уже сказал, в центре «языка» находится круглое озеро, по его периметру – дома, а сразу за ними – где-то пологий, а где-то крутой склон к воде. И весь этот склон – от первых до последних домов, по всему кругу являет собой мусорную кучу. Пластиковую и картонную упаковку, консервные банки, те же миски и алюминиевые ложки с вилками, части приборов, бумагу от самописцев и много, много еще каких раритетов с одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года прячут от глаз людских снега на склонах острова Хейса. Лишь в августе, когда тепло добирается и в этот уголок планеты, полярникам представляется случай полюбоваться коллекцией бытового мусора. Но им некогда заниматься и этим.
Почему за (2001 – 1957 = 44) сорок четыре года полярники не могли сделать на острове свалку отходов? Почему полярники, ученые, инженеры, с задором и юмором готовившие новогодние капустники и запускавшие в мерцающую красоту северного сияния ракеты-зонды, десятками лет выходили из своих домиков с переставшей быть нужной вещью и швыряли ее вниз по склону?
Наверное, не все можно объяснить ленью, да и не полярники в этом деле крайние. Как ни печально это сознавать, но причина, видимо, в том, что государство Российское на протяжении всей своей истории занималось вытравливанием из россиян чувства хозяина, и потому на своей земле мы ощущаем себя временщиками. Это глубоко укоренившееся в подсознании людей чувство порождает не только желание даже для себя делать все лишь бы кое-как, но и стремление нагадить другим – разбить бутылку на тротуаре, выбросить пакет с мусором из машины на дороге, нассать в лифте.
Помню, как когда-то поразил меня факт, вычитанный в очерке Максима Горького «Ленин». В первые годы советской власти рабочим-передовикам предоставили путевки в санаторий, расположившийся в каком-то из дворцов, экспроприированных у эксплуататоров. Предметом спора между Лениным и Горьким стала причина того, зачем рабочие, отдыхавшие в этом санатории, срали в дорогие фарфоровые вазы и на подоконники, растаптывая еще все это дело каблуками своих сапог. Ленин считал, что так рабочие мстят эксплуататорам, надругиваясь над принадлежавшими им покоями, а Горький настаивал на подсознательном стремлении россиян, которых советской власти еще только предстояло сделать ангелами и вкладчиками сберкассы (по выражению Ильфа и Петрова), гадить, гадить и гадить. Просто гадить, чтобы другим было противно. Безо всякой классовой мести.
И кто был прав? Или мы кому-то мстим до сих пор?

На фоне всего этого добра то, что создано природой, выглядит необыкновенно красивым. Во всяком случае вид на незагаженный ничем ледник Обсерваторский из поселка действительно прекрасен.





Новое здание полярки, оно же почтовое отделение и жилое помещение, поставленное взамен сгоревшего, внешне выглядело опрятно.









Правда, на все, что вокруг него, включая крыльцо, приведенная выше оценка не распространяется. Под ногами здесь тоже разбросаны какие-то шланги, железяки. Когда-то положенный на время молоток, так и остается лежать на этом месте, покрываясь ржавчиной, а вокруг него начинают скапливаться другие такие же временно положенные ключи, напильники, тиски. Единственное спасение от ржавчины – дизельное топливо, и его здесь хватает. Где обильно, а где кое-как солярка въелась в землю, в доски, в одежду людей.
Парень в телогрейке цвета во всех смыслах неожиданного смотрелся колоритно: основательно промасленный, в сдвинутой на одно ухо шапке он воплощал собой образ современного полярника-моториста, и я предложил ему сфотографироваться с походной аптечкой, которую ему и подарил. Позже оказалось, что его зовут Ваня, и он переведен с острова на другую станцию, благодаря чему долго еще путешествовал с нами на «Сомове», время от времени доставая свой баян и наполняя железное пространство судна веселыми переборами.



Второй, попавший в кадр, был тем самым сомневающимся выпускником техникума, и сюда приехал сменить Ивана По крайней мере, на предстоящую зиму. На ту самую многоснежную полярную зиму, которая скоро заметет снегом набросанный людьми мусор, бочки и даже самолет так, чтобы к Новому году все было по-прежнему красиво и романтично.
Выяснив, сколько у нас есть времени (а оказалось его не слишком-то и много – часа три – и потому добраться до ледника, чтобы вблизи посмотреть на это чудо природы, мы не успевали), Хохлов, Дима, составивший нам компанию местный пес и я отправились из поселка на взгорок, откуда можно было бы окинуть взглядом окрестности.
Надежду увидеть белых медведей нам предложили не питать: по словам аборигенов, последние звери покинули остров несколько месяцев назад. Это была самка с двумя медвежатами, с осени устроившая берлогу прямо на взгорке, на виду у обитателей поселка. Сейчас от них остались только натопанные зверьми грязные следы. Но мы все-таки питали – а вдруг какой-нибудь малозаметный зверь где-то ждет, когда же его обнаружат и посчитают сотрудники журнала «Сафари».
Снежный пояс оставался лишь в самой нижней части взгорка, где как раз и была берлога, а чем выше, тем суше становился грунт.



Постепенно и мокрый ковер из зеленого, желтого и красного мха сошел на нет, и наконец обнажились диабазы с неряшливо разбросанными среди камней розетками трогательных полярных маков. Казалось, что этим нежным цветам, размером с крышку от пивной бутылки, здесь вовсе не место – здесь место крышкам от пивных бутылок. Казалось, что они попали сюда случайно и теперь наверняка пропадут на холоде и ветру. Но, как ни странно, прогретой на 20-30 сантиметров почвы вполне достаточно для жизни этим цветам степей и альпийских лугов.



И не только этим. Нашел я и другие цветы – приземистые, с горсточкой розово-красных пятилепестковых чашечек камнеломки, которые были бы неотразимы в крошечном японском садике размером с десертную тарелку. А вот малюсенькие цветочки с жесткими, светло-коричневыми, почти бесцветными чашелистиками я так и не смог привязать ни к какому семейству. Так себе ботаник. Ну, и еще пучками тут и там среди мха росла сочная, зеленая трава, что в общем-то и не удивляло.
Сверху нам был хорошо виден славкин ледокол «50 лет Победы», с которого красный, кажущийся издали игрушечным вертолетик возил на остров Чампа иностранцев. На Хейса иностранных гостей не пускали. Судя по всему, опасаясь за их легко ранимую психику – множество брошенных и довольно убогих зданий не самое лучшее зрелище, каким можно было бы похвастать перед заграницей. А на Чампе зданий нет и потому нет никаких мусорных куч. Зато там есть шарообразные камни. Как я уже успел прочесть в каком-то справочнике, целая долина шарообразных камней разных размеров – от нескольких миллиметров до трех метров! Стоя в тот момент на склоне и глядя на красный вертолет, я впервые подумал об арктическом коварстве. Иностранцы плавают среди этих островов, на каждый из которых хотелось бы ступить ногой, но у них не будет такой возможности – лишь часок на острове Чампа и все остальное время на борту ледокола. А у нас есть возможность побродить, попинать своими ногами куски базальта и сегодня, и еще завтра, но побывать на Чампе, что в двенадцати километрах от Хейса, скорее всего не получится. Специально лететь туда на вертолете – слишком уж дорогое удовольствие, а никаких других высадок там не планируется. И повезет разве что только Карякину. Он высадился на Хейсе до следующего рейса «Сомова», то есть на месяц, и ему удастся перебраться на Чамп – они с напарником планируют сплавать туда на моторке. Вот он и ходит теперь такой довольный.
Мы поднялись еще выше, к металлической и потому обильно покрытой ржавчиной «розе ветров» с кучей стрел-указателей на Диксон, Москву, Рио-де-Жанейро и прочие известные полярникам места.







Часть указателей – «Полюс», «Крым» и почему-то «Алексин» – уже отпали, подточенные в месте сварки окислами. Рядом с «розой» в кое-как заваленной камнями и проржавевшей местами насквозь бочке совсем неважно чувствовал себя памятный деревянный знак – столбик со щитом – с совершенно стершейся от времени надписью. Догадаться, когда и зачем он был тут водружен на скорую руку, оказалось совершенно невозможным делом.
Трудно сказать, чем это место притягивало раньше людей, но неподалеку от него и Андреев, которого мы встретили около почтового отделения, воткнул в землю лом и сложил кучкой несколько камней – здесь он решил устанавливать свой крест.
Правду сказать, отсюда на поселок открывался изумительный вид – красиво смотрелся и ледник, и озеро, и даже маленькие зданьица по кругу. В двух шагах от берега замер «Михаил Сомов». А вокруг острова – казавшееся совершенно неподвижным серое море с айсбергами и чем-то похожие на вулканы пирамиды островов, вершины которых спрятаны в густых, мохнатых облаках.







Пройдя еще метров сто, мы приблизились к некогда покинутой обсерватории. Открытые двери брошенных зданий и сооружений всегда навевают если не страх, то уж точно не мажорное настроение. А тут, в Арктике, каждая такая дверь смотрит на тебя черным провалом оружейного дула, из которого может неожиданно «выстрелить» белый медведь. Мы шли метрах в тридцати от зданий, когда вдруг пес, все это время сопровождавший нас на правах гостеприимного хозяина и покорно ждавший у каждого столба, когда мы поперефотографируемся, бросился к одному из вагончииков, бодро обежал его по кругу и, словно вспомнив о том, что забыл выключить утюг, припустил рысью в поселок.
О чем бы вы подумали в такую минуту? Как минимум: что-то не так.
Сначала мы внимательно смотрели – не шевельнется ли где медведь, потом стали бросать в темноту двери и окон камешки, потом подошли ближе и осветили внутренность фонариками. В вагончике не было никаких медведей. Точно так же, как и в других зданиях обсерватории. Поэтому в течение четверти часа, пока мы шли по направлению к брошенной буровой вышке – разработка нефти здесь оказалась нерентабельной – попытки объяснить поведение собаки приобретали все более изощренную форму. В конце концов было решено считать, что это здесь такая пионерская подначка, по очереди осуществляемая скучающими псами с незваными визитерами.

Собственно наше время на сегодня истекло, и нужно было возвращаться к полярке. Мы выбрали долгий путь – вокруг всего озера.









Целым событием стала вертолетная переправка на остров УАЗа. Карякин в самом начале путешествия показывал мне сделанное им слайд-шоу, где аналогичной процедуре уделил самое большое внимание, и перед отправкой машины пару раз попросил, чтобы я зафиксировал это событие, по возможности, на камеру и фото. Сам он снимал начало переправки на судне, а мы в это время были уже на Хейсе и снимали продолжение.











Как выяснилось позже, не только мы одни – семь камер работало одновременно и чуть ли не в режиме спортивной съемки щелкали фотоаппараты. Очевидно, была у людей тайная надежда, что с этой самой переправой не все пройдет гладко, и запечатлевшие событие операторы станут обладателями уникальных съемок. Но операция прошла как по маслу, и в результате один Карякин только и торжествовал.



Перед самой погрузкой в вертолет выяснилось, что не все торопятся вернуться на гостеприимный борт судна. Андреев и Рома с Витей решили остаться на ночь на острове. То, что Витя по молодости мог променять комфортную постель на бессонное шатанье по Хейсу, меня нисколько не удивляло. Чудинов во многом ему потакал и тоже вполне был способен почудить. Но Анрееву-то зачем все эти детские подвиги?



Я поинтересовался у Бориса Михайловича, не разумнее ли ему провести ночь в своей каюте, на что услышал от всегда спокойного и задумчивого иконописного «старца» удивленное и даже негодующее:
- Неужели вы думаете, что я променяю ночь на острове Хейса на ночь в каюте?
Сказано это было так страстно, что у меня появились сомнения в психической адекватности Андреева. Сразу же вспомнилось, что и вообще он вел себя здесь как-то не так: бросался, например, на разгрузку вертолета, о чем его совершенно не просили, поскольку на самом деле он только мешал молодым, накачанным матросам делать это достаточно быстро.
В общем, я пожал плечами и пошел пообщаться с Никитой Кузнецовым, который показывал кому-то одно из первых изданий «Моря Советской Арктики» Владимира Визе.
Да, я просто не знал тогда, что творится в душе Андреева и в чем причины кажущегося, на первый взгляд, его необычного поведения и разговора. Только на островах Известий ЦИК стала проясняться интрига и непростая история его путешествия в Арктику.
А Никита говорил о штампах в книгах.
Мне неведомо было в то время, что существует такая традиция – ставить на всех полярных станциях в одну-две книги местные печати (кое-где специально для этого дела вырезанные) и штампы почтовых отделений. А Никита уже знал и, по его словам, заранее предвкушал.



Никита и Андреев



Боярский и начальница станции, на смену которой приехал Иванов



Рома и Витя



Ну, это я



Наташа Кулагина



Гидрологини из Северного УГМС



Одна из них, Нина

Еще дома, собираясь в поездку, я думал, какие книги взять с собой, чтобы спокойно, без обычной торопливости их перечитать. Выбрал сборник рассказов и статей трепетно любимого мной Паустовского «Муза дальних странствий» и сборник стихов Николая Гумилева «Огненный столп», который когда-то полюбил за «Капитанов», «Лес» и жирафа с озера Чад:
«Сегодня особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай, далеко-далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф…».

Будучи уже взрослым дураком, во время учебы в аспирантуре, под влиянием этого стихотворения я написал детский стишок (каковыми очень в ту пору увлекался с легкой руки Сергея Никитина) «Маленький остров»:

В далекой, далекой, далекой дали,
Где мокнут в соленых волнах корабли,
Где справиться с ветром не просто,
Есть маленький, маленький остров.

Он маленький ростом, но полон чудес:
В ночи расцветает над ним Южный Крест,
Дельфины, как дети, смеются до слез
И ловят в воде отражения звезд.

Там, в утренней заводи прячутся сны,
И крохотный краб из прозрачной волны
Лениво ползет на горячий песок,
И волны стирают следы его ног.

В цветущих болотах цветная вода,
Там бродят в туманах фламинго, когда
Муссоны приносят сезоны дождей,
И льются дожди на цветы орхидей,

И стонут деревья, качаясь от ветра,
И стройны стволы их, как мачты корвета,
И листья шумят, как шумят паруса,

Жаль, я их не видел -
Все выдумал сам.

Тогда, в середине восьмидесятых, я еще и в самом деле не бывал на тропических островах, и Южный Крест мне представлялся сияющим алмазами крестищем на добрую половину бархатного южного неба, а не четырьмя крохотными звездочками, которые безо всякой геометрической ошибки могли бы назвать Южным Ромбом.
Впрочем, я отвлекся. Вот эти книжки, пока что мирно отдыхающие в моей каюте, я и решил на следующий день привезти сюда, чтобы начать такое же бессмысленное, как вся наша жизнь, занятие – сбор штампов и печатей по полярным станциям.
Некоторую досаду вызывало то, что ни я сам, ни Шаманов обоев пока не нашли. Но зато я вспомнил, как чуть не забыл на мысе Меньшикова взять пробу грунта для анализа на наличие фагов – спохватился тогда в самый последний момент. Здесь не стал ждать, когда представится время обо всем забыть и сразу положил в полиэтиленовый пакетик кусок почвы с травой.



О том, как мы возвращались на судно и как я забылся сном на своей «верхней полке» после такого сверх меры наполненного событиями дня, в памяти не осталось и малейшего следа.
Tags: Обретение Арктики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments