maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Categories:

Обретение Арктики. 28 июля

Этот был «красный» день моего личного календаря. «Красный» потому, что я впервые увидел Новую Землю. И не только увидел, но и походил по земле Новой Земли. Да, именно так – по земле Земли.
Немного странно сейчас, когда я все это пишу и ощущаю прошедшее несколько иначе, чем тогда, понимать, что встреча с Новой Землей прошла для меня почти незамеченной. То есть не то, чтобы я не заметил, как ходил по архипелагу. Скорее не заметил то, что это была Новая Земля. В те поры, когда мечта об Арктике была всего лишь мечтой, почти нереальной, эти неведомые острова-островищи в океане представлялись желанной сказкой, а возможность побыть на них хоть несколько минут – волнующим событием жизни.
И вот я вступил на Новую Землю, и прошел по ней несколько километров, и пробыл на ней и час, и другой, и даже ни разу не подумал про себя: «А ведь я на Новой Земле! На той самой!». Только сейчас вдруг мысленно спохватился. А тогда совсем другая причина заставила всех нас, сошедших на мысе Меньшикова, поволноваться. Впрочем, все это – и мыс Меньшикова, и рассказ об эвакуации погранзаставы, и неожиданная встреча на давно покинутой полярной станции – случилось ночью.



А утром того дня я неожиданно для себя ощутил, что вдруг накатила легкой, бризовой волной тоска по дому. Вот тебе и на, прошло-то две недели всего…
Первый и, пожалуй, единственный раз подобное чувство тоски я испытал в так называемых командировках института прикладной микробиологии. Некоторые сотрудники нашего института, в числе которых оказался и я, отправлялись в них на два-три месяца. Командировки эти проходили не у черта на куличиках, как может показаться, а в паре километров от дома, через бетонную стену от прочей институтской территории и в том же многоэтажном корпусе, где работали наши коллеги, попадавшие на свои рабочие места с другого входа. Просто этаж, где проходила «командировка», был заблокирован от прочих этажей, поскольку в его третьей зоне шла работа с активной формой микроба, которому Альбер Камю посвятил скучнейший роман, не упомянув о самой бактерии ни слова – все о последствиях его «контакта» с людьми.
Мы тогда знали, что на нас экономили, заставляя работать в скафандрах по шесть часов, хотя положено четыре. Мы были недовольны, но не роптали, поскольку в те годы роптать было себе дороже. Удовольствие доставлял выход из зоны после ночной смены. Если подготовка к заходу с одеванием скафандра и двойных резиновых перчаток, привинчиваемых к рукавам скафандра лейкопластырем, была всего-навсего процедурой, то выход представлял собой особый ритуал с обильным обливанием друг друга (работали парами) изобутиловым спиртом, после чего, отстегнув шланг с воздухом, нужно было перейти через шлюз (обычный корабельный шлюз, который между отсеками), в душевую с увеличенным давлением. Там мы, дыша скопившимся в скафандре воздухом, принимали душ из концентрированной перекиси водорода. И потом снова был шлюз, и был душ, уже обычный. А, раздевшись, нужно было еще раз принять душ. Скафандр твой вытаскивала специальная служба, чтобы надуть его от компрессора и обмазать мыльным раствором – если где-нибудь возникнет радужный пузырек, тебя автоматически эвакуируют в изолятор, где вместо дверей те же корабельные шлюзы.
Мы жили в одном здании, работали в другом. В свободное время можно было посмотреть за забор, где ходили нормальные люди. Они могли посетить пивную, съездить в Москву, покататься на лыжах или порыбачить на пруду. А мы были ограничены двумя зданиями и размеченным переходом между ними. И вот однажды, из-за внезапного осознания того, что я мог бы при желании оказаться там, за забором, сходить домой, я вдруг испытал такое мучительное чувство тоски, что сразу понял, почему волки воют на луну. Такой силы приступ у меня был всего раз в жизни, но я не пожелал бы никому его испытать.

«Сомов» неподвижно застыл в густом тумане, начавшем обволакивать берега пролива со вчерашнего вечера. Термометр в «студии» показывает + 12 градусов по Цельсию и примерно 55 по Фаренгейту.
Утром на судне тихо. Не полная тишина, конечно, но относительная, поскольку есть и ранние пташки, есть и вахта. Большинство же пассажиров спит. Надо думать, основной шум днем как раз от них. То есть от нас. Как-то незаметно с одной стороны белые ночи, а с другой вынужденное безделье, у которого просто нет ни одного разумного аргумента в пользу раннего подъема, позволили во всей полноте проявиться стертым в обыденной жизни проявлениям суточной активности. Большинство «сомовских» насельников (реверанс в сторону Миши Кречмара, воскресившего последнее слово из далевского небытия; у Даля они же еще насельщики и насельцы) проявили себя как совы. Жаворонкизм оказался рецессивным признаком. Другими словами, ничего противоестественного не случилось, на теплоходе собрались не какие-то уникумы, просыпающиеся ни свет-ни заря, а среднестатистическая людская выборка.
Некоторое время я пытался рассуждать о доминанте совизма с точки зрения инстинктов животных. В дикой природе большинство животных предпочитает вести ночной образ всей своей жизни, поскольку темнота способствует скрытности. Одному это нужно для того, чтобы избежать опасности, а другому для того, чтобы незаметно подкрасться к тому, кто хочет избежать опасности. Видимо, этот поведенческий атавизм, унаследованный от первобытных предков, и лежит в основе вечерне-ночного бдения людей. С другой стороны, большинство диких животных и просыпается задолго до рассвета – каждый натуралист, охотник или рыболов знает, что самые активные часы выпаса, посещения привад или жора – это сумеречные часы, в том числе и утра. А вот среди людей любителей вставать хотя бы с рассветом едва ли насчитывается один на десяток. Однако, если взять хладнокровных животных (в данном случае «хладнокровные» не означает «безжалостные», а буквально те, у которых температура крови зависит напрямую от температуры окружающей среды), так они спят до тех пор, пока солнце не нагреет воздух. Неужели, потеряв шерсть с большей части тела, человек в своих инстинктах стал ближе к змеям, жабам, слизнякам, тараканам и мокрицам?
Ни до чего путного я так и не додумался. Но вместо того, чтобы свести все к какой-нибудь обескураживающей апории, предпочел повесить проблему в воздухе.
А вот по поводу среднестатистической выборки я, конечно же, неправ. На судне собрались все-таки не обычные люди. Почти каждый здесь оказавшийся успел прожить жизнь, состоявшую из странствий и скитаний. Это относится и к экипажу, и к пассажирам.
В обычной обстановке встретить таких людей удается крайне редко. Даже простые, на первый взгляд, строители, оказавшиеся здесь, совсем непросты. Кто-то из них всю жизнь работает на северах, кто-то объехал Курилы, Сахалин, Камчатку, Полярный Урал и теперь вот собрался потрудиться на полярках Баренцева и Карского морей. Большинство сойдет через несколько суток на Хейсе. А мой тезка Толя Юсупов, заядлый охотник и рыболов, уже сошел на Белом Носу. Родом он из Архангельска. После армии на архангельской метеостанции его подучили необходимым ремонтно-монтажным работам и отправили на «южную» метеостанцию, которая, по словам самих же метеорологов, являлась «курортно-санаторной с легким метеорологическим уклоном» – из всей массы приборов, обычных на метеостанциях, там имелись только градусники и флюгер, что существенно облегчало и без того не слишком обременительную процедуру съема показаний. Хорошая рыбалка и хорошая охота помогли быстро освоиться. Потом он попал на Северный Урал в командировку, на реку Щугор, в которую тогда шла на нерест семга и которая, по словам Анатолия, в те поры только на три четверти состояла из воды, а на четверть – из хариуса.
После командировки начальник поинтересовался, как ему понравилось на Щугоре, и услышав довольное «Нет слов!», вдруг предложил Анатолию поработать… руководителем метеостанции на Полярном Урале. Хотя бы полгода – с февраля по июнь. Это для безответственного карьериста такое резкое повышение по службе в радость, а для того, кто привык за свои дела отвечать, далеко не всегда руководящая должность в удовольствие. Короче, сначала отказывался, а потом подумал, что с февраля по июнь – самое семужье и харьюзовое время…
На станции оказалось в полном раздрае дизельное и моторное хозяйство. Навел порядок, благо руки к этому делу приспособлены. Там же нашел жену. Не в дизельном хозяйстве, естественно, на станции. Следующей в его биографии была полярка на мысе Микулкин, что на материке, прямо напротив Колгуева. Проработал на ней год метеорологом. Потом с женой переехали в Индигу на три года. А когда родился ребенок, перебрались на поселковую станцию Масеево, в верховья реки Пезы, где и оставались целых пять (!) лет. Разница между поселковой станцией и труднодоступной состоит в том, что последняя по-настоящему труднодоступна: связь с большой землей преимущественно служебная или экстренная, транспорт заходит всего несколько раз в году – в основном ведомственный корабль, осуществляющий северный завоз. Вокруг станционного барака, который является и жилым и служебным помещением, на десятки километров – тундра, а за ней – на сотни слабосоленая вода Северного Ледовитого океана. Естественно, в поселках такой изоляции нет.
Когда дочка немного подросла, решили переехать на Колгуев. Казалось бы, странное решение – уехать с маленьким ребенком из поселка на труднодоступную станцию, где, случись чего, помощи не сразу дождешься. Но у полярников свой резон – им хорошо известно, что на труднодоступных станциях дети почему-то не болеют.
Толя связался с другом в Бугрино (поселок на острове), который работал там начальником метеостанции и попросился на работу. А тот неожиданно сообщил, что собирается на пенсию и предложил не просто работу, а возглавить станцию.
В последний день мая, когда Анатолий прилетел на Колгуев, губа Ременка, что против станции, освободилась ото льда, светило солнце, и вообще было тепло и хорошо. Принял он станцию, и еще пять лет семья провела на острове. И снова рыбалка и охота стали основным развлечением в свободное от работы время.
А несколько дней назад мы попрощались с ним на «Белом Носе», куда он переехал работать. Пока один, без семьи.
В той, советской жизни, была популярна песенка с припевом «Мой адрес не дом, и не улица, мой адрес – Советский Союз». Народ шутил по этому поводу: гимн летуна. А летуном называли человека, которого нигде подолгу не держали на работе, то есть лентяя или пьяницу, любителя поменьше работать и побольше получать. Здесь, на пароходе, многие «летуны», но они меняют работу не потому, что не любят работать, а потому что не могут сидеть на месте – им нужно все увидеть, везде побывать. Не хочу их как-то идеализировать, разумеется, они ищут места, где платят пощедрее, где условия жизни и работы получше, чем на предыдущем месте. Но в их судьбе уже не раз такие места были, а они продолжают их менять. Будто стараются доказать, что выражение «Охота к перемене мест» отражает не случайность в поведении людей, а некую глубинную закономерность.

К 8:30 море очистилось от тумана. Солнце проникло через иллюминатор в «студию», наползло на кисть левой руки, и руке стало горячо.
Видимо, поднялся сильный ветер – туман то окутывает корабль, и небо наваливается на него сверху низкими облаками, то мрак мгновенно исчезает куда-то, солнце окрашивает море и небо синим, и только над Вайгачом, на самом горизонте остается бледная полоска того, что несколько минут назад было непроницаемым туманом.
Мы стоим в самом горле пролива, практически уже в Баренцевом море, между поселком Варнек на одном берегу и Белым Носом на другом. Впрочем, «Сомов» крутится, оставляя на время «студию» без солнца и меняя берега местами.
С некоторой досадой узнал, что страдаю географическим идиотизмом (надеюсь, только географическим). Я постоянно сверяюсь с картой и компасом, чтобы сообразить, где мы идем или стоим, и регулярно ошибаюсь с идентификацией положения судна. Вообще-то можно подняться на мостик и узнать все точно. Или зайти к ребятам из Томска, компьютер которых непрерывно отслеживает маршрут судна. Но это самое простое, а мне не охота искать легких путей. И вот мой пытливый взгляд прощупывает берега мысов или заливов (на Севере заливы называют губами), а догадливый ум «узнает» в их очертаниях места, возле которых мы вовсе и не идем и не стоим. Когда же случается правильно угадать и подтвердить угаданное какой-то точной координатой, появляется ощущение, что идиотизм отступает. Временно, конечно.

11:15. Уже минут пятнадцать как вертолет закончил работу, и мы отправляемся по маршруту 23-го числа, то есть вдоль берега Вайгача Баренцевым морем.
На левой, солнечной стороне палубы необыкновенная теплынь. Можно загорать там, где нет ветра, а в моей каталажке по-прежнему дубак. Ну, и ладно.
Разговорились с Андреевым, и я попросил его сказать в объектив камеры несколько слов о своей миссии – для истории. Пока мы разговаривали без видеосъемки, все было очень естественно и трогательно, но как только включилась камера, Борис Михайлович стал рапортовать, что во исполнение последней воли В.В. Конецкого он везет металлический крест, который собирается установить на острове Хейса (архипелаг Земля Франца-Иосифа). Формулируя предложения, он немного сбивался, из-за чего заметно переживал и начинал сбиваться сильнее. В результате вместо спокойного рассказа получился какой-то нечетко оттарабаненный отчет о проделанной работе и планах на ближайшее будущее.
Перед камерой я тоже теряюсь, хотя уже можно бы и попривыкнуть. Впрочем, если Черномырдин так и не привык, то где уж нам, смертным. В самом начале десятилетия нового тысячелетия, буквально накануне своего назначения послом в Украину, Виктор Степанович пришел в редакцию нашего журнала пообщаться по интересующим его делам и, к моему неописуемому удивлению, оказался очень интересным рассказчиком. Он говорил совершенно свободно, не мучаясь с выбором слов, речь его была непривычно образной и совершенно некосноязычной. Казалось, что все слышанные раньше пародии на него, анекдоты, да и цитаты из его выступлений на самом деле не имеют к этому человеку никакого отношения. Но стоило задать вопрос, как что-то произошло. Он вдруг выпрямился в кресле, собрался, посерьезнел и стал делать движения ртом, как рыба, вытащенная на берег. Потом он начал соединять слова в предложения и мгновенно вошел в легко узнаваемый образ. После нескольких его мудреных тезисов я решил пошутить. Черномырдин мгновенно отреагировал – он тут же «соскочил с крючка» и снова начал говорить, как нормальный человек.
Все дело в боязни сказать что-то не так перед реальной или потенциальной аудиторией…

Без камеры Андреев спокойно и как-то печально рассказывал о Конецком. Он увидел в каких-то видеозаписях последние выступления Конецкого, который высказал пожелание как-то отметить могилы русских матросов, погибших при освоении Арктики. После смерти Конецкого Борис Михайлович решил исполнить волю писателя.
Андреев живет в Апатитах, строитель по образованию и всю жизнь работает строителем. Сварить для него крест не проблема. Проблема состояла в том, как доставить крест в Арктику. В конце концов он как-то сумел договориться с Северным УГМС о том, чтобы его вместе с крестом доставили на «Сомове» куда-нибудь подальше. На ЗФИ, например. Так и был выбран остров Хейса в качестве места установки памятного креста – куда уж дальше…
Борис Михайлович много, как я уже писал, общался с Конецким, и его устные рассказы о писателе были мне весьма любопытны. Очень своеобразно складывались отношения Конецкого и Георгия Данелии, который снял два фильма по его сценарию. Во время работы над кинолентой «Путь к причалу» они вдруг возненавидели друг друга. Виной тому было проживание в течение непродолжительного времени в одной каюте.
После съемок фильма Конецкий как-то приехал на дачу к Данелии. Они о чем-то поговорили, помолчали в напряженной тишине и наконец Данелия сказал:
- Ну, что? Теперь пойдем драться.
- А вы что? – спросил Андреев Конецкого.
- Я встал и пошел за Георгием, – ответил Конецкий.
Они вышли на улицу, встали друг против друга, и Данелия сказал:
- Бей.
- И что? - спросил Андреев.
- Я ударил ему в челюсть, и он отшатнулся, – ответил Конецкий.
- И потом что?
- Потом Георгий сказал: «А теперь давай напьемся». И мы пошли и напились.
После выхода фильма на экран Конецкий очень нуждался в деньгах, и Данелия, узнав об этом, пришел к нему и вручил целую пачку из своего гонорара за сорежиссуру – Конецкий активно помогал режиссеру в процессе съемок. Конецкий отказался брать. Данелия в конце концов положил деньги на парапет у набережной какой-то ленинградской речки, развернулся и пошел прочь. А Конецкий пошел в другую сторону. Потом оба одновременно повернулись и снова подошли к деньгам. Дальше Андреев что-то пробурчал (он тихо говорит, а переспросить было неудобно), и я понял так, что Конецкий все-таки взял деньги.
Мне были непонятны эти психологические этюды, не имевшие в пересказе Андреева ни начала, ни конца – ни подоплеки, ни результата. Но вне зависимости от контекста сами события были в духе того образа Виктора Викторовича, который сформировался в моем сознании по мере чтения его книг.
Где-то я читал у Конецкого, что на гонорар за сценарий к «Полосатому рейсу» он купил автомобиль «Волга». По этому поводу Андреев рассказал, что автомобиль Конецкий довольно скоро разбил – где-то выпивали за городом – как всегда, не хватило – по темну он поехал в магазин или ресторан за бутылкой. Кончилось тем, что, привязавшись взглядом к «Запорожцу», он не среагировал на резкую смену направления движения своего «ведущего» и ушел на повороте под откос. Самому ничего, а машине – полные и окончательные кранты.
История со сценарием к этому фильму в изложении Андреева прозвучала так. В СССР приехала то ли жена Патриса Лумумбы, то ли еще какая-то представительница антиколониального сопротивления Черного континента, и Хрущев повел ее на культурное времяпрепровождение в цирк (после фильма «Цирк» это было самое антирасистское заведение в нашей стране). Когда на арену выпустили тигров, африканка серьезно напряглась. Хрущев это заметил и поинтересовался, в чем дело. Оказалось, что во всем мире на арену выпускают только самцов и никогда не дрессируют тигров вместе с самками. Это делали, очевидно, по незнанию, только в СССР. Тогда Хрущев решил, что необходимо срочно снять фильм о дрессировке тигров, чтобы заграница выпучила глаза от нашей дерзости (надо думать, тогда же сняли «Укротительницу тигров» - именно тигров, а не львов, например, – это уже мое замечание – А.М.). Кто кому доносил, остается неизвестным, но даже в самых верхах стало известно, что Конецкий в одной компании рассказал, как соучаствовал в перевозке теплоходом тигров. И один полосатый выбрался из клетки. Разумеется, народ прятался от него, кто где мог. Неожиданно Виктора Викторовича пригласили на ковер к самому Хрущеву. Генсек сразу стал плести интригу, спокойно так поинтересовавшись, является ли Конецкий членом партии. В.В. ответил, что является. Тогда Хрущев спросил, а все ли офицеры флота являются членами партии. В.В. ответил, что все – нечлену партии стать офицером тогда попросту было невозможно. И тут Хрущев открыл карты: «А как же тогда понимать тот факт, что офицер, член партии выпрыгивает от тигра в иллюминатор!?». Додумал ли Конецкий потом свою финальную реплику или на самом деле надерзил Хрущеву, остается неведомым, но вообще-то это было в его духе ответить: «А если запустить тигра в кабинет члена ЦК КПСС, что этот член будет делать?». В любом случае у него не только не отобрали партбилет, но и заказали комедийный сценарий. Правда, в качестве идеологической нагрузки дали только что вышедшего из сталинских застенков Александра Каплера, который еще со времен «Ленина в Октябре» знал, как правильно писать для кино. Со слов Андреева, Александр Яковлевич сильно удушил смешное в фильме. Настолько сильно, что Конецкий отказывался считать сценарий своим.
И еще Борис Михайлович сказал про неоднозначную реакцию на фильм в странах Азии. Например, в Камбодже после свержения режима Пол Пота людям, совершенно забитым и запуганным, показывали «Полосатый рейс», и он стал одним из любимых комедийный фильмов в стране кхмеров. А когда делегация советских писателей отправилась в Китай, визу не дали одному только Конецкому. Восток – дело тонкое…
В первом часу ночи, когда тьма сравнялась в своих возможностях со светом, наполнив пространство сиреневым туманом, мы во главе с капитаном переправились баржей на берег. Мыс Меньшикова – самая южная оконечность южного острова Новой Земли.
Еще совсем недавно здесь была погранзастава. Теперь она являла собой жутковатое из-за отсутствия людей и наличия вполне жилых на вид зданий зрелище. Развороченные кунги, трактора, строения… Туман оставил в покое только то, что находилось на расстоянии полусотни метров от глаз, а прочее было лишено четких очертаний и сливалось в неопределенные мутно-коричневатые массы. Всполошенные птицы, в основном кулики, срывались неожиданно почти из-под ног и с истерическим криком уносились прочь. Эффект сталкеровской зоны был настолько реальным, что разговаривать не хотелось. Шли большей частью молча. Только Настеко вдруг сказал о том, как любил бывать здесь раньше, как их здесь встречали каждый раз с чаями-пирогами. Он же и вывозил отсюда на «Сомове» заставу. Самым горьким мне показалось то, что на мысу пограничники оставили двенадцать собак. Они не были овчарками, это были лохматые волкодавы-полукровки, которые привыкли к своим хозяевам и никак не ждали от них подобного предательства. Новая Земля, конечно, большая сама по себе, в тридцати километрах к северу от заставы – воинская часть, и до Вайгача здесь всего 55 километров. Но сам факт такого отношения к бесконечно преданному тебе существу не укладывается в сознании.
Сначала собаки, конечно, оставались на заставе, ждали возвращения хозяев. А потом, в какой-то момент поняли, что никто не вернется, и думать теперь о пропитании нужно самим. Кошки приспосабливаются к подобным вещам довольно легко, а собаки образуют стаю, и становятся страшнее волков.
Капитан сказал, что буквально через год снова высаживался в этом месте, и уже не видел ни собак, ни их останков. Они, вероятно, ушли к людям. А на их место пришли медведи.
Кстати, следы медведя мы увидели почти сразу после схода с баржи на берег. Размер лапы, превосходящий отпечаток моей ноги сорок третьего размера сантиметров на пять, весьма впечатлил.

Сквозь повисшую в воздухе сероватую дымку еле-еле просматривался силуэт здания. Мы приняли его за покинутую метеостанцию, до которой идти, казалось, не больше километра. Болотистая почва тундры, чавкая, цеплялась за ноги в попытке сорвать сапоги. Моховой ковер зеленых, желтых, коричневых и красных оттенков создавал унылую северную палитру, весело испятнанную розовыми шапками цветов камнеломки.
Чем ближе мы подходили к станции, тем больших размеров становились здания. Скоро уже казалось, что в каждом не меньше пяти-шести этажей. Только метров за двести они вдруг приобрели размеры одноэтажных хибарок.
Подойдя вплотную, бывалые из нашей компании сообразили, что строения станции находятся дальше, а эти здания – то, что осталось от пункта ПВО. Окна и двери в домах вышибли медведи. Они же разбросали стеклянные банки с яблочным компотом по земле. Любопытно, что медведи разрывают зубами металлические банки, а к стеклянным не проявляют никакого интереса.
Около зданий стояли кунги на колесах в количестве тридцати-сорока штук, возле них валялись дюралевые решетки антенн, каждая весом под тонну. И повсюду покоилось великое множество техники – трактора, бульдозеры, грузовики…
В мастерской-вагончике виднелись упавшие на пол разводные и газовые ключи, на верстаках замерли молотки и напильники и будто все еще ждал своего звездного часа токарный станок. И техника, и оборудование – все было действующим, но ржавым до такой степени, что кристаллы окислов наросли на металле рыже-коричневым слоем мха.
У порога одного из жилых помещений, в куче ваты, высыпавшейся из разорванного одеяла, утка сделала гнездо. Ее не сразу заметили и чуть не наступили, но она продолжала упорно лежать, не поворачивая головы.
Ушедшая немного вперед группа во главе с Настеко вдруг бросилась назад. Что такое? Медведь! Где? Я включил видеокамеру, прошел вперед и обогнул огромный компрессор. Метрах в семидесяти, около какого-то столба возвышалась гора грязно-белого снега. В это время кто-то выстрелил из карабина. Пуля разметала щебень в стороне от «кучи». В тот же миг «снег» превратился в резко поднявшего голову медведя. Он принялся вертеть башкой из стороны в сторону. Потом, видимо, услышал голоса и, словно застеснявшись, опустил очи долу. Чувствовалось, что он никак не решит, что ему делать – удирать, подойти поближе к источнику шума, сделать вид, что ничего не случилось. Зверь никак не мог нас учуять, поскольку ветер был от него, и потому нерешительно взглядывал время от времени в нашу сторону. Увидеть он тоже ничего не мог – на таком расстоянии медведи практически не видят. И убегать он явно не собирался, и продолжать заниматься своими делами не спешил. Я снимал его на самом большом увеличении.
Минут через десять мы стали потихоньку отступать, и скоро медведь исчез из вида за брошенной техникой и строениями. Только тогда я сообразил, что не снимал на фотоаппарат. Обидно – первый медведь и только на видео. Впрочем, нам было обещано множество медведей на ЗФИ.
Пребывание на Новой Земле по возвращению к барже было отмечено парой выстрелов из ракетницы в бесцветную небесную мглу и парой тостов у самой кромки воды.
На «Сомова» вернулись в половине второго ночи, и с подъемом солнца улеглись спать.
Tags: Обретение Арктики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments