maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Обретение Арктики. 24 июля

«На юге между Новой Землей и материком лежит большой остров Вайгач, ограниченный с севера проливом Карские Ворота и с юга – проливом Югорский Шар. Ненцы называют Вайгач «Хаюдея», что означает «Святая Земля».
Владимир Визе «Моря Советской Арктики».

Нет, не могу я говорить о высадке на Вайгач без того, чтобы не упомянуть о том, что это за остров такой.
Узнав из книги Конецкого о Вайгаче, об идолах, о Семиликом, я был уверен, что проник в самые сокровенные тайны пустынного острова. Но, как это бывает обычно, приходит когда-то пора (не всегда, кстати, но бывает, приходит), и ты убеждаешься, что действительность куда путанее, многозначнее, и что сложившееся у тебя в голове представление – всего лишь примерная схема того, что есть в действительности. И чем больше ты узнаешь, тем труднее понять, где начало, где конец, и ты порой просто увязаешь в избытке растущей информации, не столько наполняющей первоначальную схему подробностями, сколько выворачивающей ее наизнанку и в конце концов отрицающей и разрушающей ее. Собственно, так происходит с любым мифом, любой легендой, кем-то когда-то сведенной для простоты понимания к простенькой и назидательной фабуле, к лозунгу, выкрикиваемому стадом: «Четыре ноги – хорошо, две ноги – плохо!». Удивляться тому, что с Вайгачом та же история, особо не приходилось, но я люблю удивляться.
Прежде всего оказалось, что идолов на Вайгаче сейчас практически невозможно найти. Если они и есть, то на острове, километрах в пяти к северу от Вайгача. Какие-то из идолов, должно быть, сохранились и на Вайгаче, но в очень жалком состоянии – они могут еще лежать в горах, поднимающихся в центре острова, далеко от берега.
О том, что Вайгач – это олимп пантеона богов народов всего Севера, стало известно не так давно, хотя кое-что было обнаружено уже в 1556 году, когда английский капитан Стефан Барро нашел на самом южном мысу свыше трехсот идолов грубой работы, в связи с чем и назвал его мысом Идолов.
Ненцы никогда не жили на Вайгаче, считая его своего рода храмом, олимпом, моделью земли, со всех сторон окруженной водой. Сюда они приплывали только принести жертву – оленя или человека. Во всяком случае о человеческих жертвах пишет художник Александр Алексеевич Борисов, много времени проживший среди ненцев: «Я часто говорил с самоедами, что нехорошо приносить человеческие головы Сядэю [дьяволу – maxozhar], что это безнравственно и противно велениям Бога, но мне отвечали: «Да потому-то мы и делаем это, что противно Богу. Ведь это мы делаем не для Бога, а для Сядэя. А дьявол любит, чтобы мы делали худо, и за это нам пригонит много-много зверя и рыбы».
«Худо» ненцы делали, судя по всему, до расселения по тундре идей Великой Октябрьской Социалистической Революции и появления на Вайгаче Тыко Вылки, переселенного с Новой Земли, после чего убивать соплеменников и прочих странников стало им неловко.
Описание идола Вэсако (Старик), стоявшего на самом юге острова, на мысе Идолов (позже переименован в мыс Дьяконова), оставил архангелогородский архимандрит Вениамин, который в 1827 году прибыл на Вайгач крестить самоедов. Вэсако был трехгранным, тонким, вышиной в два аршина. Верхняя часть его имела семь лиц. Около него стояло множество – сотни – маленьких каменных и деревянных идолов. На самой оконечности мыса образовался своеобразный провал (после того, как я увидел позже на Новой Земле, на мысе Меньшикова похожее образование, уже не сомневался в том, что такое место было на Вайгаче в действительности). Вода вымывает в высоком каменистом берегу нишу, а верхняя часть осыпается не вся – с образованием почти идеально круглого отверстия. Судя по всему, в него ненцы и бросали «сувениры», предназначенные богам, предварительно вымазав идолам кровью рты (более или менее понятно почему) и глаза (с пониманием этого дело обстоит сложнее). Впрочем, как пишет Пири, «тонкости арктической демонологии недоступны пониманию белого человека».
На Болванском Носу, то есть на самом севере острова находился другой идол – Ходако (Старуха). Это была просто каменная глыба, напоминающая человеческую фигуру. Она, считали ненцы, родила Землю и покровительствовала промыслам.
Говорят, что после крещения неофиты сами сожгли Вэсако с прочими божками и поставили на его месте при усердной помощи крестителей православный крест. Но, спустя несколько десятков лет, новых идолов увидел Норденшельд. То есть самоеды вовсе не отказались от язычества. Борисов упросил ненцев показать ему новое капище, и они с печалью во взоре и неохотой отвели его в глубину острова, на Болванскую гору, где, как оказалось, находилась «вершина Северного мира» со святилищами главного ненецкого бога Нума, его брата Нга (властелин подземного мира) и Матери Богов Неве-Хеге.
Борисов писал: «Не доезжая версты три до главной святыни, мы остановились у преддверия, так сказать, самоедской Мекки. Я опрометью бросился осматривать эти интересные места и наткнулся между скал на огромную груду идолов. Она была так велика, что, если бы потребовалось перевезти ее на другое место, пришлось бы нагрузить 30-40 возов. Кругом божеств попадались огромные кучи топоров, ножей, цепей, обломков якорей, очевидно, взятых с судов, потерпевших аварии, гарпунов, обломков от ружей и замков, пуль. Именно сюда самоеды ехали за тысячи верст, чтобы здесь, у подножия жилища властелина полярных пустынь, принести в жертву оленя. Очень многие думают, что самоеды теперь уже этого не делают, но они жестоко ошибаются: самоеды так же чтут своих "хаев" и "сядэев", как и в былое далекое время».
По словам Боярского, уже во втором десятилетии XX века ненцы перестали бывать на Вайгаче с целью совершения языческих ритуалов. Он рассказал также, что его экспедиция (МАКЭ) от НИИ культурного и природного наследия им. Д.С. Лихачева несколько лет работала на Вайгаче и в месте, описанном Борисовым, обнаружила массу артефактов, в том числе и идола в довольно ветхом состоянии. Его они решили поместить в музее при НИИ и вывезли в Москву, хотя жители острова пугали их разными бедами, которые идол обязательно должен был обрушить на головы ученых. Но ученые же не суеверны и до сих пор считают случайным совпадением даты извлечения из могилы останков Тамерлана и начала Великой отечественной войны – 22 июня 1941 года. Хотя тогда «местные жители» их тоже предупреждали…
Петр Владимирович поместил идола в каюте, возле рабочего стола и однажды ночью проснулся оттого, что на него смотрел стоявший рядом с кроватью ненецкий бог. Если учесть, что кровать и стол в разных комнатах каюты, можно представить, каково было самочувствие Боярского в момент просыпания. Впрочем, зная, что Петр Владимирович никогда не закрывает каюту, находясь в ней, могу предположить, что это кто-то из экспедиции над ним пошутил – все к тому шло. Но история с каверзами идола, подогретая ненецкими рассказами-страшилками, на этом не кончилась.
Рассказывая нам, Боярский мог несколько преувеличивать возможности идола, поскольку обожает, по-моему, творить из своей жизни миф, превращая магией повествования все, что происходит с ним или вокруг него, в знаковые события. И когда он говорил о том, что сотрудники института, как только идол оказался в его стенах, стали чувствовать ни с того, ни с сего сильные головные боли, слабость в теле, слушатели просто обязаны были понять, чьи это происки и что это только начало. Хотя я предпочел бы объяснить все это стечением обстоятельств, геомагнитными бурями, резкой сменой давления. И даже тому неоспоримому факту, что потолок в зале, где стоял идол, вдруг обвалился, поискал бы какое-то вполне материальное объяснение. И дело не в моей недоверчивости к словам Петра Владимировича. Просто, когда нет контрольного эксперимента, невозможно с уверенностью говорить о существовании феномена. Вот в бытность мою аспирантом Института биофизики в Пущино-на-Оке, туда приехала с выступлением Джуна Давиташвили, которую народ в те поры считал супер-мега-экстрасенсом и одновременно Распутиным в юбке. Сначала мы все ждали ее около часа в актовом зале Института белка, потом она пришла и велела всем поднять руки, после чего сделала волнообразное движение своими руками и объявила, что теперь мы должны почувствовать, как от кончиков наших пальцев отходит кровь. Я сразу почувствовал себя обманутым. Потом она разослала по залу фотокопию черно-белого рисунка, на котором она была изображена анфас с выставленными вперед ладонями, и вокруг ладоней была не очень аккуратно изображена перьевой ручкой «аура». Я снова почувствовал себя обманутым. Наконец она пообещала сделать любую желающую худышкой, и к ней на сцену рванулись сразу с десяток корпулентных дам, одна из которых споткнулась и до крови расцарапала лодыжку. Джуна остановила сеанс похудания, так и не начав его, усадила пострадавшую перед собой и принялась махать над раной руками, а один волонтер из зрителей встал рядом с ними на сцене и принялся комментировать детали происходящего, которых зал не мог видеть. Когда он минут через десять сообщил, что кровь в царапине начинает свертываться, я громко выразил, как мне казалось, общее мнение: «Нужен контрольный эксперимент, чтобы было с чем сравнивать». Джуна вспыхнула, вскочила, посмотрела на зал злыми глазами и крикнула, что ее здесь не понимают, что зал настроен к ней враждебно и что она прекращает свое шоу. И ушла. А все, кто приехал вместе с ней и вначале дарили ей предметы своей профессиональной гордости за осуществленное некогда исцеление (врачи уже опустили руки, и только Джуна смогла помочь) – хоккейные клюшки, футбольные мячи и что-то еще, – стали говорить залу, что зал неправ, что так нельзя. А чего нельзя? Зал-то как раз с интересом наблюдал за спектаклем. Я понял, что сморозил остроумность не вовремя, и меня теперь, скорее всего, убьют. Но, похоже, многие считали, что контрольный эксперимент нужен, а то не очень убедительно получается. И я остался жив.
Так что я не очень верю в то, что все случившееся в музее НИИ культурного и природного наследия им. Д.С. Лихачева, следует относить на счет злобного идола. А вот насколько серьезно вся эта чертовщина пошатнула материалистическое (или там христианское) мировоззрение руководства института, могу догадаться, если оно повелело немедленно убрать «виновника» событий с глаз долой, из музея вон. Это, кстати, чуть не стало причиной внезапной гибели плотника, упрятавшего идола в ящик для транспортировки. Во всяком случае он вдруг (конечно же, ни с того, ни с сего) почувствовал страшную боль в туловище и потерял сознание. После этого события идола срочно отправили в Пустозерский музей с просьбой доставить в целости и сохранности на Вайгач. И напуганные рассказами московских коллег пустозерцы не стали даже открывать ящика. С первой оказией идол был доставлен на остров, где, вроде бы установлен на самом юге, на мысе Дьяконова.
Ну, а если говорить о реальной археологии, то многолетние исследования, в результате которых были обнаружены артефакты, датированные II—III в. до н.э., позволили подтвердить существовавшую ранее гипотезу П. Хлобыстина о том, что на острове были расположены главные святилища других народов, обитавших там до прихода ненцев (племенам югры или легендарного народа сииртя (сихортя), о котором рассказывают многие ненецкие легенды). Обитавших, но почему-то ушедших с острова.
А страшные, трагические события, начавшие происходить на Вайгаче через полтора месяца после нашего там пребывания и закончившиеся срочной эвакуацией полярников со станции на Болванском Носу полтора месяца назад, наводят на мысль о том, что сииртя, югра и ненцы ушли с острова и больше никогда его не заселяли вовсе не из абстрактного суеверия. И под поморским названием Вайгач (слово означает «наносный», «намывной») скрывается в самом деле Хаюдей, или «земля богов». Но не тех богов, которые «любят тебя», а злых духов Севера, которых можно задобрить только кровавой жертвой.
Разумеется, ни о чем таком никто из нас не думал, когда собирались высаживаться на Болванский Нос – северную оконечность острова Вайгач. Прежде всего, к мрачным мыслям не располагала погода – солнце продолжало свой неуемный, круглосуточный бег по васильковому небу. Боярский радовался так, будто возвращался домой. Шумная его компания с видеокамерами и фотоаппаратами в полном составе загрузилась в чрево вертолета. Разве что Валера Шумилкин оставался непроницаемо-невозмутимым, но так уж положено выглядеть новоземельским полковникам в отставке, в задачу которых входит теперь обеспечение безопасности экспедиции (Хохлов как-то спросил в кают-компании Валеру о его роли в Морской Арктической Комплексной Экспедиции, и тот ответил кратко: «Моя задача – чтобы вот эти все – кивок головой в сторону пустого в тот момент стола МАКЭ – вернулись домой живыми»). Да и какие могут быть улыбки на лице человека, который никогда не расстается с помповиком двенадцатого калибра.
Наша троица, вооруженная спиннингами, присоединилась к киношникам, и вертолет заработал лопастями.
Витя Глазунов, студент-оператор, он же Камикадзе, о чем-то пошушукался с вертолетчиками, после чего пристегнулся с помощью альпинистского карабина к страховочному тросу, к нему же пристегнул камеру и высунулся из открытой двери вертолета так, что внутри осталась только одна его нога. Володя Пасичник снимал этот экстрим с двух камер, ходя туда-сюда по салону. Наташа Кулагина снимала на видео через иллюминатор. И я тоже снимал с двух рук. Все остальные, исключая вертолетчиков, Хохлова и Боярского, фотографировали.
«Сомов» стоял довольно близко от берега, и летала наша компания недолго – минут пять. Первыми, как только остановились винты, высыпали в открытую дверь Витя с Володей. Они предупредили, чтобы мы дали им время приготовиться, и в результате выход из вертолета стал не просто выходом, а одной из мизансцен будущего фильма про сумасшедшего ученого-бомбиста.
У дверей станции нас ждал начальник экспедиции Александр Дрикер. Вместе с летающим и разгружающимся вертолетом Дрикер всегда прибывал на острова первым и улетал последним. Чтобы не возникало в дальнейшем недоразумений, как это случилось однажды с Маратом, я должен объяснить читателю, что Дрикер – это не должность такая на корабле, а фамилия. Просто она звучит как должность.
Взгляд начальника был уставлен на меня и выражал крайнюю степень ничем не удовлетворенного удивления. Я даже проверил, застегнута ли у меня ширинка.
- А вы что здесь делаете? – с металлом в голосе поинтересовался у меня Александр Ефимович.
Весело (поскольку уже успел убедиться в порядке своего костюма) пожав плечами, я поделился с ним планами порыбачить и пообщаться с начальником станции.
Не меняя тона, Дрикер проинформировал, что разрешение на высадку необходимо получать у него лично и желательно заранее, а ничего подобного нами сделано не было, и потому нас здесь быть не могло. Мои слова о том, что разрешение на вылет мы получили у капитана, нисколько не изменили настроения Александра Ефимовича в лучшую сторону.
Почувствовав себя провинившимся учеником с картины Ф. Решетникова «Опять двойка», я снова пожал плечами. Не знаю, кем чувствовал себя подошедший к нам вскоре Хохлов, но и он получил свою порцию «металлической» информации, не смотря на свои жалкие попытки свести дело к забавному недоразумению.
Лицо редакции спас начальник полярки Саша Горбань.
- Батюшки! – театрально воскликнул он. – Не может быть! Неужели я вижу своими глазами самого Александра Николаевича Хохлова?!
Настала очередь Дрикера изумленно улыбаться.
Поскольку у нас с Хохловым был уже определенный иммунитет на узнавание незнакомыми людьми, читающими журнал «Сафари», мы не запрыгали от радости, но сделали вид, что это так и надо. Ну, то, что начальники труднодоступных полярных станций не просто знают в лицо главного редактора охотничье-рыболовного журнала, а помнят его фамилию-имя-отчество. Хотя еще минут пять я оставался где-то внутри себя удивленным феноменальной памятью Горбаня. То есть одно дело, когда человек, неоднократно видевший фотографию главного редактора в журнале, запомнил его в лицо. Ну, пусть запомнил его фамилию. Но чтобы имя-отчество…
Чудо объяснилось очень просто: Горбань оказался охотником, любителем нашего журнала и, что особенно важно, тоже Александром Николаевичем, а по национальности – украинцем. То есть фамилия Хохлова и прочие представительские данные главного редактора «Сафари» отложилось в памяти полярника сразу и навсегда.
Тем временем Боярский возглавил шествие своей группы к Ходако, и мы, столько наслышанные об идоле, хотя и путавшие в тот момент Ходако с Вэсако, присоединились к пестрой толпе.
Боярский шел рядом с Эльнарой и повторял свой давешний рассказ об идолах будто бы для нее, но так, чтобы слышали все желающие. Время от времени академик перемежал повествование невинными замечаниями вроде следующего:
- Видите тот мыс в дымке? Вот там и будет моя могила.
Пока шли на святилище, обнаружили два гагачьих гнезда прямо на земле, среди камней – с облаком розоватого пуха по краям и зеленоватыми яйцами величиной с куриные в центре. Потом я увидел и саму утку – крупная, куда больше домашних, с широким и горбатым на самом конце клювом, она забавно семенила в замысловатой тени от бревенчатого каркаса поваленного ветром и временем маяка.
Мыс оказался отрезанным от острова небольшим каньоном, и ребятам пришлось соорудить из бревна переправу. Мыс был сплошь каменистым, с редкими куртинками желтой, прошлогодней травы и еще более редкими кустиками вездесущего полярного мака в полной силе своего цветения. На самой крайней его оконечности скособочилась полуповаленная тренога навигационного знака. В основании треноги все так же на камнях подрагивало пухом на ветру еще одно гагачье гнездо с парой зеленых яиц. Испуганная толпой утка плавала неподалеку…
Разумеется, гнездо поснимали с разных ракурсов и послушали рассказ Боярского о том, что именно на этом самом месте члены его экспедиции как-то обнаружили с помощью металлоискателя металлическую отливку в форме гаги. В общем было решено больше не трепать нервы птице, и народ потянулся снова к полярке.
Вот только сейчас, когда я пишу о том, что видел на Болванском Носу, пришло в голову то, что Ходако-то мы как раз и не заметили. То есть, спроси меня, какой из множества тех камней, которые образуют причудливые фигуры на спуске к воде, ненцы признавали матерью нашей матушки-земли, я и не знаю, что ответить. Да и места, куда сбрасывались жертвы, тоже не смогу с уверенностью указать.
На обратном пути пришлось сделать небольшой крюк, за что мы были азартно атакованы полярными крачками – видимо, попали в их владения. Нравы у этих приморских жителей ничем не отличаются от среднерусских озерных и речных – с воплем, какие издает только ошпаренная лазерным лучом кошмарная нежить в фантастических фильмах-ужастиках о покорении космоса, птицы сначала кружат над непрошенным гостем, а потом с отчаяньем камикадзе атакуют его, норовя долбануть длинным и острым клювом в голову или на худой случай обрызгать гуано. Со стороны наблюдать забавно. Не столько за птицами, сколько за шарахающимися от них людьми.
На полярке царил все тот же уют капитально обжитого жилища, какой впервые я почувствовал на Белом Носу. Саша пригласил нас в гостиную. На ее неоднократно выкрашенных белой краской дверях висел пришпиленный кнопками кусок порозовевшего от времени ватмана с надписью претенциозно крупными буквами «Кают-компания». Домашняя обстановка гостиной, обставленной мебелью семидесятых годов прошлого века, располагала к неспешному чаепитию и неторопливым беседам. Правда, был один нюанс, который все-таки отличал весь внутренний склад, весь настрой этой комнаты от нормальной провинциальной гостиной середины минувшего столетия. Я говорю о стенгазетах и различных дипломах-вымпелах, развешенных кое-где по стенам. Хотя с другой стороны из-за того, что стенгазеты раньше выпускались к праздникам, было в них нечто, вызывающее ощущение кануна какого-то особого дня.
Пока Хохлов и Дима разговаривали с Горбанем, я ходил по гостиной с места на место и рассматривал фотографии, рисунки, почетные грамоты. На одной стенгазете был изображен идол. Но что-то подсказывало: вряд ли он походил на тех, что стояли здесь когда-то на самом деле.
Горбаня позвали – сотрудницам УГМС он нужен был по делу.
Я вышел на волю.
Маленькие, юркие кулички-галстучники бегали почти под ногами и все мели то одним, то другим крылом землю – отводили непрошеного гостя от гнезда, прикидываясь подранками. Крачки изумительной белизны, казалось, совершенно беззаботно крутились в воздухе, время от времени присаживаясь на бревна косо заваленного набок маяка. Атмосферу острова наполняло какое-то гимноподобное торжество жизни и любви.
Было радостно видеть все – и ультрамариновое море, и белые барашки пены на волнах, и птиц, и густую моховую зелень, местами накинутую рваными кусками ковра на камни, и в отдалении пустующую (правильнее, наверное, сказать - законсервированную) погранзаставу, и выгоревшие на солнце до серебристого блеска домики старой полярки, в сырой и холодной темноте которых уже успели побывать киношники. Витя похвастал зеленой металлической коробкой, которую сегодня можно увидеть только в старых фильмах про сельских кинопрокатчиков. В ней, местами покрытой ржавыми пятнами, местами облезшей, лежал огромный рулон кинопленки (позже, на корабле ребята сумели отсканировать несколько кадров – это был фильм «Экипаж»).
Даже Валера Шумилкин, который никогда, как мне казалось, не улыбается, поддался весеннему настроению природы и разомлел под теплым солнцем.
Как только Горбань освободился, мы снова продолжили разговор.
Он уже двадцать лет работает на станции и не хочет никуда отсюда уезжать. Здесь у него и охота, и рыбалка – самые главные удовольствия в жизни. Зачем искать чего-то еще? По существу, он хозяин всей этой земли большую часть года. И у меня сложилось впечатление, что хозяин разумный, совсем не алчный.
Он рассказал о случае с медведем. Время от времени они появляются вблизи от станции – в периоды миграций – и могут остаться надолго, если не уйдут с острова по льду до того, как его оторвет шторм. Вот как раз такой и прижился на станции. Ведь там, где есть охотник, рано или поздно оказываются выброшенными на растаскивание песцами потроха или шкурки зверьков и птиц. А для медведя и это еда. Прижившийся медведь опасен тем, что к нему привыкаешь – он отбегает, как собака, если его шугнуть, если бросить в него снежком. И возникает чувство, что бояться зверя не стоит. Однажды Горбань вышел на метеоплощадку без ракетницы – медведя рядом не было видно – и в самый ответственный момент снятия показаний приборов ощутил спиной чей-то взгляд. Обернулся. Медведь стоял в пяти шагах и внимательно смотрел на человека. Он не проявлял агрессии, но и не уходил. Горбань почувствовал тогда, что все, доигрался – оставалось только стоять и ждать развязки.
- Значит, подловил ты меня, - произнес он вслух, стараясь спрятать свой страх подальше.
Возможно, то, что он не показал медведю, что испуган до смерти, и стало главным в поединке взглядов – медведь медленно развернулся и ушел прочь.
Теперь настала очередь Горбаня подловить зверя. Он стал внимательно следить за передвижениями медведя и однажды вышел на него в упор с ружьем наизготовку. Медведь явно не ожидал такого развития событий. Он застыл, уставившись на человека. Горбаню оставалось нажать на спусковой крючок, и никто никогда не узнал бы, что на острове был отстрелян белый медведь, краснокнижный зверь.
- Ты меня отпустил прошлый раз, - сказал Горбань зверю, - И я тоже джентельмен. Уходи.
Медведь ушел и больше не появлялся на станции.
- У меня было ощущение, что он все понял, - качал головой Саша, вспоминая, как все было.
Мы провели на острове почти весь день. Порыбачить не удалось – Саша сказал, что рыбалки сейчас нет никакой, нужно ждать сентября. И, наверное, это было хорошо, потому что совсем недавно я выяснил, что Вайгач является региональным заказником и охота с рыбалкой разрешена здесь только для жителей острова.
После возвращения на «Сомов» засел за расшифровку диктофонных записей, время от времени гулял по палубе, рисовал...
«Сомов» закончил разгрузку на Болванском Носу и прямым ходом пошел в Амдерму.
В детстве я слушал пластинку, где, кажется, Макаров пел песню об Амдерме. Я совершенно не помню, что там было в этой песне. Разве что припев начинался с повторения «Амдерма, Амдерма…».
В начале одиннадцатого вечера мы встали на рейде Амдермы. И я вдруг вспомнил, что в песне Амдерму сравнивали с родимым пятнышком на берегу Карского моря.
Светило солнце, небо было почти чисто – народ высыпал на правую палубу фотографировать «закат», в смысле постоянно висящее над самой водой, но как бы играющее в закат светило. «Закат» был кроваво-золотым с черной перевязью земли понизу и, казалось, обещал что-то ужасное, непоправимое, но никто его намеков не желал понимать.
Симпатично вытянувшийся по береговой линии, словно игрушечный, городок выглядел вполне обыденно. Пока Хохлов не сказал, что он «мертв». По его же словам, до перестройки здесь жило порядка 20 000 человек, а сейчас – он летал в последние годы сюда охотиться на гусей – не более четырехсот. И вот сразу после этих слов кукольный городок показался городом-монстром, «смертельной ловушкой для простаков».
Я взял мощный бинокль и принялся высматривать признаки жизни в городе. Сначала со стороны аэропорта, где удалось рассмотреть один самолет, проехала в направлении города ГТСка, потом в порту (или это не порт, а просто набережная с врытыми вертикально деревянными столбами-отбойниками прибоя) вспыхнула фотовспышка или блик от объектива фотоаппарата или бинокля. Там я смог разглядеть на самом большом увеличении человека в красной куртке. Не было видно ни машин, ни света в окнах. Никаких признаков жизни. Дома, дома и дома. Целый опустевший город. С улицами и площадями. Некоторые деревянные постройки, оказавшиеся на территории порта, рассыпались на отдельные бревна. Да, мертвый город легко умеет производить жуткое впечатление. Пугающе выглядели обычные в общем-то шаровидные конструкции ПВО. Совершенно белые, они стояли на возвышенности левее Амдермы километров на пять, и смотрелись как совершенно инородное для этой планеты тело, некий артефакт, нечто космически коварное в силу своей безразличной холодности – а не они ли умертвили город?
Попробовал представить себя в вымершем городе, и по спине пробежал мороз. Не знаю, эксплуатировал ли эту тему Стивен Кинг, но она достойна воплощения в ужастике. Даже человек в красном, оказавшийся в порту, вызвал что-то вроде страха – почему он не уехал отсюда, чего здесь делает, как живет? Казалось, в таком городе могут жить только мутанты…
С такими мыслями и чувствами я отправился спать, чтобы только через день побывать в «мертвом» городе и узнать, что… Впрочем, всему свое время.
Эпистолярный жанр предполагает возможность написать постскриптум, который письменный язык подонков без особых усилий из P.S. переделал в З.Ы. и даже просто в ЗЫ. Даже не знаю, уместен ли постскриптум в дневниковых записях, но именно так мне хотелось бы отделить то, что я увидел своими глазами, от того, что узнал потом из информационных источников.
И потому – P.S.
Из материалов судебного дела и по результатам судебной медэкспертизы следует, что начальник труднодоступной полярной метеостанции МГ-2 Горбань А.Н., в середине сентября 2009 года после возвращения на станцию из отпуска механика из чувства личной неприязни последнего избил и… задушил. После явки с повинной А.Н. Горбань был арестован и вывезен в Нарьян-Мар, где проводилось следствие.
На станцию сразу же были направлены специалисты для восстановления энергохозяйства и продолжения работы. Их было пятеро – женщина-руководитель, механик, выпускник университета и две выпускницы специализированного новосибирского ПТУ.
Но при следующем заходе «Михаила Сомова» на Болванский Нос оказалось, что руководитель с механиком ударились в многодневный запой. Было принято решение и их в бессознательном состоянии эвакуировали в Малые Кармакулы (Новая Земля). На станцию был доставлен новый механик. Но, когда уже «Сомов» завершил навигацию, сначала на невезучей станции вышла из строя связь, потом дизельгенератор, затем второй, а третий они завести не смогли.
17 декабря, в разгар полярной ночи, дизеля встали окончательно, и люди остались без связи, света и тепла. Они перебрались в одну комнату, обогреваемую газовой горелкой. Работу прекратили – теперь они просто выживали.
25 декабря зимовщиков удалось вывезти вертолетом в поселок нефтяников Варандей. Станция имени Евгения Федорова на Болванском Носу оказалась брошенной на произвол судьбы до лучших времен.
Может быть, Хаюдей не хочет, чтобы на его земле жил кто-то еще. Кроме богов…
Tags: Обретение Арктики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments