maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Обретение Арктики, 23 июля.

Надрывная, до ультрамарина голубизна распахнутого на все части света неба гудела в ушах колокольным звоном. Берега, облитые солнцем, как торт шоколадом, вступали с небом в самое примитивное и непременно волнующее глаз человека цветовое сочетание модерна – желтое с голубым. В глубокую зелень бутылочного стекла мягко падали сметенные ветерком с палубы соринки и, едва достигнув ее, принимались азартно раскачиваться на глянцевитой, искрящейся ряби.
Большую часть времени мы вертелись на якоре практически посредине пролива Югорский Шар, лишь иногда подрабатывая к берегу или перемещаясь вдоль него. Точнее вдоль двух берегов, поскольку с «Сомова» хорошо просматривались и материк с заброшенным поселком Хабарово и берег Вайгача.
На палубе свежо – ветрено и прохладно. И пахнет так, как пахнет у всех на свете морских причалов – соленой влагой и дегтярной копотью дизеля.
На разведку к стоящему судну подошли на почтительное расстояние три любопытных тюленя. С расстояния я не умею определить – зайцы это или нерпы. Посверкав пару минут на солнце мокрой шерстью своих голов-мячиков, животные молча пропали.
Разгрузка продолжается, и вертолет все стрекочет, больше не обращая на себя ничьего внимания.
Никто никуда не спешит. Такое состояние бывает в поезде, если далеко куда-нибудь едешь. То есть ты уже ничего не решаешь во времени и пространстве, ты полностью доверился кому-то, кто теперь берет все на себя, но эта вынужденная ведомость нисколько тебя не удручает, а напротив наполняет душу покоем и вводит ее в такое состояние, которого, надо думать, добиваются психологи у своих пациентов, укладывая их на оттоманку. С плохо спрятанной от самого себя радостью ты говоришь себе: «Ну, что уж теперь? Теперь ничего не удастся предпринять. Теперь уж как оно пойдет, так и ладно…».
Вот, например, вчера капитан пообещал, что ночью мы доберемся до северной точки Вайгача – до мыса Болванский Нос – и хорошо. А сказал бы, что еще двое суток простоим здесь – и тоже хорошо.
Думаю, большинство пассажиров «Сомова» испытывали похожие чувства и, доверившись им, ощущали в организме сибаритскую истому. Во всяком случае Дима явно оказался в их числе и приготовился неторопливо бодрствовать и подолгу спать утром. Но на его беду было и меньшинство, для которого подобное бездействие – полпотовская пытка. Хохлов, привыкший ежеминутно решать десятки больших и малых проблем, а при отсутствии таковых создавать эти проблемы хоть на пустом месте, лишь бы было чего преодолевать, чувствовал себя куда хуже графа Монтекристо, у которого была отдушина – копание подземного хода. Его попытки повлиять на решения капитана так, чтобы у «Сомова» появились проблемы, с которыми пришлось бы справляться всем сообща, увязли в сгустившемся от избытка кислорода холодном воздухе. Оставалось одно – придумать способ выколотить истому из своих сотрудников, а поскольку я был практически непрерывно занят писанием дневника, редактированием статей, фото- и видеосъемкой, перекидыванием снимков на ноутбук и перегруппировкой их по темам, объектом эксплуатации хохловских комплексов трудоголика мог стать лишь Дима.
И он им стал.
Для начала Хохлов составил с Димой бланк оценки территорий для охотничье-рыболовного тура, где перечислялись виды дичи и рыбы, ради которых турист мог бы забраться в ту или иную дыру Арктики, имеющиеся в этой дыре в наличии помещения для жилья, транспорт и прочее. На это у них ушел практически весь день. А на ночь Дима получил задание написать отчеты по Канину Носу, Белому Носу и реке Великая, что повергло Ястребова в уныние лицевых мышц и меланхолию взгляда. Проблемой Димы с этого момента стало то, что, несмотря на очевидное, он продолжал оставаться в надежде провести время путешествия в непринужденности и удовольствиях. А проблемой Хохлова по той же самой причине и с того же самого момента стал Дима. Их отношения начали развиваться по спирали, переходя от мирных переговоров к моральному армрестлингу, от компромисса и уступок к угрозам немедленной или отдаленной во времени расправы самым безжалостным образом. Думаю, если бы не эта отдушина, Хохлов просто сошел бы от тоски с ума.
Вообще скука-тоска – обычное на судне дело для пассажиров в таких долгих рейсах. Разумеется, экипажу скучать не приходится – успеть бы выспаться между вахтами. Не заметно было, чтоб от скуки страдал Карякин – он вечно в своей прокуренной каюте сидел за ноутбуком и что-то непонятное для стороннего зеваки выглядывал на спутниковых снимках островов Земли Франца-Иосифа. Пасичник почти не появлялся на публике, занимаясь монтажом отснятого во время высадок материала. Возможно, еще кому-то, помимо этих двух увлеченных своим делом людей и меня, пытающегося заполнить каждую свободную минуту рисованием акварелью, не хватало в сутках времени для реализации всех своих затей. Но большинство откровенно скучало и искало развлечений. Найти их было непросто.
Разумеется, на «Сомове» в первый же день плавания был объявлен сухой закон. Он был более или менее обязательным для экипажа и совершенно условным для пассажиров. Тем не менее нарываться на неприятности, которые капитан при желании мог устроить кому угодно – вплоть до ареста или высадки на берег, никто не торопился, и потому откровенного пьянства со всеми вытекающими из него последствиями практически не наблюдалось.
Главным развлечением экипажа и пассажиров были компьютерные игры и фильмы – ноутбуки имелись в каждой второй каюте. Те же, кто не догадался обзавестись таким чудом техники, убивали дневное время кто во что горазд. Борис Андреев, например, время от времени снимал на видео все, что хоть как-то ассоциировалось с Конецким, читал книги об Арктике, которые оказались у некоторых пассажиров, или писал карандашом в маленьком блокноте. О чем он писал, мне неведомо. Может быть, это были мысли о жизни. Может быть, это был дневник с сугубо фактическим материалом. Но все это так занимало его, что даже в курилке, оказавшейся за стенкой нашей каюты, он оставался недолго. Многие готовы были сидеть часами над ведром с мутной водой и плавающими в ней окурками, травить анекдоты, вспоминать истории из книг путешественников и непутешественников (кстати, здесь пользовалась популярностью история о Кренкеле и Шмидте из «Легенд Невского проспекта» Веллера), курить сигарету за сигаретой, слушать как травят другие. Михалыч, любитель подымить и всегда готовый посмеяться над смешным, отводил такому занятию непродолжительное в общем-то время и спешил уединиться у себя. Со временем, когда его «сокамерники» высадились на каком-то из островов, и он остался в каюте один, я порой наведывался к нему и находил Михалыча задумчиво лежащим в темноте, с занавешенным иллюминатором. Мы садились пить чай, и он неторопливо, немного отстраненно, словно не про себя, рассказывал про свои встречи и беседы с Конецким.
Они познакомились давно, и это знакомство было не случайным. Андреев специально приехал из Апатитов в Ленинград, узнав каким-то чудом адрес писателя. Он долго бродил возле дома и в конце концов решился зайти. Дверь открыла женщина, хотя Михалыч был совершенно уверен, что Виктор Викторович не женат. Она сказала, что Конецкий отдыхает и вообще он уехал на дачу или, скажем, в санаторий. Сейчас уже не помню, то ли Михалыч еще раз зашел попозже, то ли сразу же как-то сумел объяснить, что он не начинающий графоман, не собирается пытать маэстро своими опусами, а просто читатель. Причем не просто читатель, а Читатель Писателя. Короче, до тела было допущено, и Михалыч, представившись, объявил Конецкому, что хотел бы получить ответы на некоторые вопросы. Он достал список и начал с первого: «Являются ли капитализм и социализм конечными общественными формациями?». Виктор Викторович не опешил, а ответил, что серьезно на эти темы не думал и посоветовал обратиться за ответом к Сахарову. Мне не известно, был ли в этом какой-то вызов незнакомцу – Сахаров тогда отбывал ссылку у нас, в Горьком. Не знаю, был ли ответ просто ответом, определяющим общественно-политическую позицию Конецкого. Но факт в том, что они проговорили еще долго, подружились, и с тех пор Андреев стал бывать у В.В. во всякий свой приезд в Ленинград, то есть один-два раза в год – с такой частотой он наведывался и к своей дочери, которая училась в Ленинграде. Со временем Борис стал своим в семье Конецкого.
Мне все это было очень любопытно, поскольку чтением Конецкого я увлекся со второй половины восьмидесятых и с большим удивлением тогда узнал, что он автор сценария фильма «Полосатый рейс». Он же написал сценарий и «Путь к причалу», но это кино не из моих любимых.
Наверное, я слишком часто поминаю имя Конецкого, порой всуе, но как тут быть, если почти все, что мне было известно до сих пор об Арктике, почерпнуто из его книг. Придет время, и в этих записях запестрят другие имена – Нансена, Альбанова, Визе, Ушакова, но и тогда вряд ли удастся обойтись без ссылок на Виктора Викторовича. А теперь, собираясь рассказать о Вайгаче и зная уже нынче, что историю святого для ненцев острова и про установленных там идолов (болванов – откуда Болванский Нос) Конецкий узнал из «Морей Советской Арктики» Владимира Визе (все сведения о Вайгаче Виктор Викторович переписал у классика почти дословно), я все-таки вспомнил о книгах Конецкого из-за поселка Варнек.
Дело в том, что «Сомов», перебираясь с места на место, вдруг оказался как раз между полярной станцией на Белом Носу и поселком Варнек на Вайгаче. Отсюда ближе всего таскать груз вертолету, но раньше встать здесь не позволяла волна – место довольно открытое. То есть, судно встать могло, а вот вертолету садиться на корму при волнении сложно.
Кстати, скажу о том, что я все это наблюдаю не через маленькое блюдечко иллюминатора в своей каюте, а через широкое окно. Я оборудовал (хотя правильнее будет сказать – приспособил) себе временное место в лаборатории. Это одна из светлых, просторных кают на второй палубе, которые когда-то на самом деле были лабораториями. Теперь это просто кладовки, где все экспедиции (в этом рейсе их минимум три – Карякинская, Боярская и наша) складывают свое барахло и запасы продуктов. Ноутбук стоит на ящике, на коробке из-под вина лежит мышка. Есть лабораторный стол, но он высокий, и работать за ним можно только стоя. Вообще-то здесь прохладно и уже совсем скоро станет просто холодно. И в качку на второй палубе сильнее качает, чем на главной. Так что пристанище это, к сожалению, временное. Нужно будет перебираться, очевидно, в кают-компанию. Жаль. Здесь, мне кажется, уютно и в окна видны море, далекие берега, на столе раскинута карта Белого и Баренцева морей…
Подумалось о странном совпадении – упомянутую карту с морями и землями практически всего Западного сектора Арктики мне подарил Киселев Вовка, профессиональный фотограф, много лет проработавший в «РОГе», где мы с ним и познакомились. Я никогда думать не думал, что когда-нибудь окажусь в Арктике, и карта просто лежала в папках с другими. И вот душу волнует странное чувство предопределенности: в таких же значимых, как сейчас, случаях, карты (географические) предсказали мою судьбу заранее, за много лет. И они не были куплены мной, а попали в руки случайно. Ну, кто кому, скажите, дарит карты? И почему Вовка вдруг решил подарить эту карту мне? И почему эту, а не какую-то другую? Впрочем, вру. Ведь это же он подарил мне и карту Карелии, в которой я побывал несколько лет спустя…
Или вот еще странное совпадение. С Евгением Дворжецким жизнь меня никак не сталкивала, врать не буду. Но каким-то легким, малозаметным касанием с некоторой настойчивостью соединяла с его братом и отцом. Владислава Дворжецкого, уже сыгравшего Хлудова в «Беге», пилота Бертона в «Солярисе», Графа в «Возвращении Святого Луки» и Ильина в «Земле Санникова» я встретил как-то на Свердловке (в стародавние времена и сейчас – Большая Покровка, своего рода нижегородский арбат), а буквально через несколько дней оказалось, что наш преподаватель философии в университете, Наталья Николаевна Алешина, у которой несколько увлекающихся разной заумью студентов собирались дома и чаевничали, была с ним хорошо знакома. И она, и ее муж (он тоже преподавал философию в ГГУ) дружили с Владиславом. У них хранилась книга – отксерокопированный перевод Шекспира. Этот перевод был необычен не потому, что ксерокопированный – тогда многие книги ксерокопировали, поскольку купить то, что хочется, было или трудно, или невозможно, – а потому, что это был перевод Великого князя Константина Константиновича. Уникальность книги состояла еще и в том, что переплел ее собственноручно Владислав Дворжецкий. Причем вместо коленкора он обернул толстый маленький томик в ситец, изукрашенный мелкими цветочками. На форзаце рукой артиста было написано нелепое четверостишие:
«А щи горячие,
Да с кипяточечком.
Обложка пестрая,
Да вся в цветочечьках».
Мне одно время казалось странным, что я так хорошо запомнил эту белиберду. Сейчас я думаю, что все дело в давнем моем желании создать альбом в том смысле, в каком его понимали в начале-середине XIX века – с записями друзей, знакомых, родственников, рисунками и такими пустяковыми, ничего для посторонних не значащими четверостишиями. Я мечтал о своей «Чукоккале», хотя до сих пор ничего так и не сделал, чтобы она появилась на свет.
Отец артистов Дворжецких, Вацлав, тоже был артистом и довольно известным. Сначала я увидел его в спектаклях Горьковского драмтеатра, куда ходил с родителями как на праздник во дворец – в драмтеатре были обтянутые красным бархатом кресла, отделанные темным деревом ложи и в атмосфере зала стоял запах избыточной роскоши. Потом Вацлав Янович появился в фильме «Щит и меч», что мне казалось почему-то совершенно невероятным – как это горьковский артист может играть роль во «всесоюзном» кино?! А потом он снялся еще в нескольких фильмах, и это уже перестало казаться чем-то необычным.
И вот я сижу в «лаборатории», смотрю в бинокль на поселок Варнек и думаю о Дворжецком...
Странное для здешних мест название Варнек в 1902 году с легкой руки Российского географического общества получила бухта в южной части Вайгача. И дано оно было в честь изучавшего этот район морского офицера, гидрографа, Александра Ивановича Варнека, который провел только в дальних плаваньях, одно из которых было кругосветным, семь лет жизни. В отличие от Александра Колчака, который тоже был гидрографом и тоже членом знаменитой Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана, Варнек эмигрировал в семнадцатом и дожил до семидесяти двух лет. Год его смерти, 1930, странным образом совпал с годом высадки в бухте его имени «Вайгачской экспедиции ОГПУ», которую возглавлял поначалу бывший заместитель начальника Соловецкого лагеря особого назначения Федор Эйхман. Для промышленного освоения обнаруженных в 20-е годы на Вайгаче свинцово-цинковых и медных руд в июле 1930 года на остров пароходами «Метель» и «Глеб Бокий» были доставлены около полутора сотен человек, 125 из которых являлись з/к, осужденными по различным пунктам статьи 58 УК. Через год «Глеб Бокий» увеличил состав экспедиции вдвое, и с этой партией на остров попал Вацлав Янович Дворжецкий, осужденный на десять лет «исправительно-трудовых» лагерей за то, что, будучи студентом Киевского политехнического института, состоял в кружке «ГОЛ» («Группа освобождения личности»). С 1929 по 1931 год он успел в лагерях потрудиться на строительстве железной дороги Пинюг-Сыктывкар, Беломоро-Балтийского канала и Туломской гидроэлектростанции.
Есть данные о том, что заключенные на Вайгаче пользовались небывалыми для того времени льготами. В их рационе были картофель, лук, морковь и даже клюквенный экстракт от цинги. На острове был открыт единый для охраны, вольнонаемных и заключенных магазин, в котором з/к не могли купить только спиртное. Хорошо было поставлено снабжение одеждой. В осень-зиму 1932-1933 годов здесь был построен двухэтажный Дом культуры, заведующим клубом в котором и был назначен Вацлав Дворжецкий – он все время играл в лагерной самодеятельности. Это была одна из причин, почему он выжил.
В книге «Соленый лед» Виктор Конецкий так написал о могилах в бухте Варнек:
«…здесь могилы видно издалека, и всегда тянет подойти к ним, узнать о прошлых людях, узнать их имена.
И бренность жизни, и вечность ее окружают северные могилы и бьют по сердцам.
В одинокой могиле, которая вознесена высоко над морем, есть величие человеческого мужества».
Не мог Конецкий в середине 60-х писать о могилах жертв Вайгачлага, как не мог и не видеть этих могил в 1964 году, когда впервые побывал на Вайгаче. Но видел он только «вершину айсберга» – могилы тех, кого хоронили летом. В остальное время года трупы спускали под лед бухты. Условия работы были такими, что умирали многие. С 1933 года началось освоение месторождений, и на остров прибывали и прибывали заключенные. 1498 человек – это самая большая численность «членов» экспедиции, которая была здесь в 1934 году, начиная с которого работы начали сворачивать: рудники стала затоплять рудная вода. Для демонтажа оборудования рудников и последующей его переброски в Амдерму на зимовку 1934-1935 годов на острове были оставлены 1100 человек. Тех из них, кто остался в живых к 1936 году, зимой пешим порядком были отправлены в Воркуту. Дошли немногие.
А в бухте остался поселок, в котором живут до сих пор люди – поселок Варнек. С материка сюда летает рейсовый вертолет…
Дворжецкий был освобожден в 1937 году, много ездил по стране, нигде не мог устроиться на работу. В 1941 его снова арестовали и выпустили в 1946-ом.
«Сомов» совсем незаметно начинает движение. Вроде, стояли-стояли, и вдруг смотришь на воду, на берега – уже идем сколько-то времени. Идем в Баренцево. Жаль, можно было бы, наверное, и Карским пройти к северной оконечности Вайгача. А мне очень захотелось посмотреть на только что обнаруженный на карте мыс Гомсасаля: какой он? Хотя, наверное, мыс как мыс, и обратил на себя внимание только потому, что для не понявших ненецкого названия Гомсасаля карта дает в скобочках понятное – Нгамзасаля.
Вдоль борта то по ходу движения, то против стремительно, словно спешат на распродажу, проносятся над самой водой стайки морянок, казарок и кайры. Штук по двадцать-тридцать. Вокруг судна фланируют на разных высотах чайки, большей частью моевки и бургомистры, которых здесь упорно называют «бакланами».
Сегодня стало понятно, что видеокассет я захватил мало. Вообще-то я не сомневался, что весь отснятый материал можно будет по ходу дела перекидывать в компьютер, а с него на диски. Сегодня как раз закончилась первая кассета, я порылся в запасе кабелей в поисках того, что предназначался для переброски изображения с камеры на компьютер, и с мазохистским злорадством увидел, что оставил его дома. Ступор продолжался недолго – было сделано всего шесть попыток найти нужную вещь там, где ее нет.
Первым из возможных владельцев аналогичного кабеля попался на глаза Виктор, но выстрел оказался холостым. Витя только снимает, а что станет с кассетами, его волнует не больше, чем верблюда кино про Чапаева. Впрочем, общение с Витей было не напрасным – он порадовал тем, что переписать фильм на диск можно только с потерей качества. Часовая кассета MiniDV содержит 12 Гб, а в диске их только 4,7. Так что моя надежда на переписывание туда-сюда – с кассеты на компьютер и с него на диски затрещала по швам – где столько дисков найти?! Первой идеей, пришедшей в голову после новой вводной, было – все снимать на пять имеющихся кассет. Но ведь впереди еще столько всего интересного! Вторая идея свелась к желанию придушить этого лысого в очках, мелькнувшего в зеркале. И наконец третья – идти к Марату, на которого Витя перевел стрелки, сообщив, что у композитора есть все для скачивания информации с видеокассет.
Марат был обнаружен в столовке и после моего объяснения создавшейся проблемы легкомысленно согласился помочь.
Марат был единственным пассажиром, кому предоставили во временное владение пространство целой лаборатории на второй палубе. Как мы и договорились, я поднялся в его апартаменты после ужина, и он, взяв кассету, куда-то пропал. Минут через двадцать, в течение которых я рассматривал его рабочее место с компьютером, синтезатором и кучей всяких усилителей-динамиков, он появился и с невозмутимым видом поведал, что «перекидыванием» занялся Володя Пасичник.
Перед самым нашим отъездом в Архангельск телевиденье прокрутило несколько раз рекламный ролик фильма «Путь», который как раз и снял Володя. До сих пор мое с ним знакомство ограничивалось тем, что в кают-компании за обедом и ужином приходилось слышать отдельные его высказывания (он сидел слева от меня через стул), часто остроумные, порой довольно язвительные. Надо думать, за характерный профиль с зачесанной назад короткой «гривой», которым он напоминал мультипликационного льва из «Король-лев», Эльнара звала его Львом. Остальные – по паспорту, Владимиром.
Кстати, о фильме «Путь» на пароходе время от времени говорили и говорили по-разному – от полного неприятия (например, Дима Ястребов) до полного восторга (например, Наташа Кулагина). Я, увы (или, к счастью?), фильма к тому времени не видел.
В процессе путешествия на «Сомове» Володя снимал фильм по сценарию Кулагиной и с ней же в главной роли. Смонтированный кусочек Марат успел показать мне, пока Володя перегонял на свой макинтош мою кассету с мини-диви-магнитофона. По сюжету, Наташа – дочь умершего шамана, который успел напророчить ей ни много, ни мало – спасение мира от козней сумасшедшего ученого, решившего взорвать на Северном полюсе такую бомбу, чтобы Земля завертелась в обратную сторону.
Фрагмент был небольшой, но я успел разглядеть у «дочери шамана» аккуратные и совершенно чистые ногти. По сценарию, девушка не должна была знать, что такое вертолет, считать его «железной птицей», но даже блондинка с такими ногтями не может не знать, что такое вертолет. Марат согласился с этой точкой зрения и позже сказал об этом Володе. В общем, отняв у людей время на возню с видеокассетой, я сумел еще и настроение им подпортить. Но я утешил себя тем, что «ногти-вертолет» – не такая заметная нелепость, как в «Обитаемом острове» Бондарчука, где жители планеты, создавшие каких-то немыслимых для нашей цивилизации роботов, сканеров снов и прочей ползающе-летающей техники, считают, что живут внутри сферы, как средневековые недоумки.
С володиного макинтоша Марат попытался перекинуть файл на хард-диск своего «писюка», с которого я смог бы перекачать на свой. Но файл почему-то не захотел переписываться, и тогда они решили разбить его на пять частей, перекинуть их на 30-гиговую флэшку, которая оказалась у Наташи, и с которой я смог бы переписать все на диски. На это увлекательное занятие ушло всего четыре с половиной часа. Все это время мы с Маратом сидели в каюте Володи, они что-то «загружали», а компьютер что-то обсчитывал. Несколько раз заходила Наташа и в конце концов тоже осталась. У них явно были какие-то планы, связанные со своим фильмом, но никто не роптал. Испытывая тошнотворные угрызения совести, я несколько раз предлагал прервать возню с моим файлом на полуслове, и черт с ней, с кассетой… Честно сказать, мне уже стало безразлично, удастся перегнать ее или нет, тем более, что и Наташа, и присоединившийся к нам Рома предложили воспользоваться их запасами кассет. Но Володя с Маратом упорно доводили дело до конца.
Вполне вероятно, что компания увеличилась бы еще на человека – по ходу дела зашла Эльнара. В этот момент Володя, глядя на снятые мной кадры, похвалил сначала один, потом другой. Эльнара с удивлением воскликнула:
- О! Лев похвалил, а не обругал – это что-то новенькое.
У Эльнары низкий, резкий голос, громкий, как будто нарочный, смех и, как мне показалось поначалу, полное отсутствие комплексов. На ее реплику Володя произнес что-то замысловато-ехидное. Она порывисто вскочила и с обидой, по-моему, уже давно ставшей привычной в ее общении с Володей, убежала прочь из каюты. На что Володя, судя по всему, тоже привычно не обратил никакого внимания.
После непродолжительного молчания снова завязался тягучий разговор. Слово за слово, и я рассказал о купленных перед самым отъездом сюда трех дисках канадского документального фильма об Арктике. Случайно увидел их в палатке, торгующей дисками, на рынке в Протвино, куда мы ездим обычно за продуктами – в нашем Оболенске рынка нет, а Протвино – в шестнадцати километрах всего. И тут выяснилось, что Наташа живет в Протвино, у нее там остались дочь и мама. Что тут скажешь? Ну, только что-нибудь небанальное. Как тесен мир, например.
Двадцать третье закончилось для меня полутора часами двадцать четвертого, на которое было намечено сразу после завтрака вылетать на Болванский Нос.
Tags: Обретение Арктики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments