maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Categories:

Обретение Арктики. 22 июля

Начиная запись каждого дня с воспоминанья о том, отчего я проснулся – от солнца, качки или принудительной трансляции, – я рискую. Речь идет, естественно, не о том благородном риске, который запивают шампанским или водкой на поминках, а о риске превратить этот дневник в «Записки нудака», до которых не догадались в свое время додуматься ни Гоголь, ни Олеша, стремившиеся создать хотя бы на бумаге кунсткамеру с выраженными отклонениями человеческой психики от общепринятой нормы. Клин, как известно, вышибают клином, и чтобы избежать в дальнейшем начальных фраз «В это утро меня разбудило…» (если того не потребуют особые обстоятельства), постараюсь рассказать в подробностях о том, как начинается на «Сомове» утро (корабельное, а не реальное, поскольку капитан решил не учитывать изменений временных поясов, и благодаря этому обстоятельству в последующем мы без магии и особого напряжения воли успевали жить сразу в двух временах одновременно).
Очень удобно, нужно заметить, что умывальник имеется в каждой каюте. У нас он, правда, несколько дней шалил, наполняясь по самое немогу мутной хренью (и «принудиловка», кстати, поначалу пребывала в коме – все объявления мы слышали из коридора, отфильтрованные стенами до состояния «с-с-с-с-с-с-исть-бу-бу-бу-бу-бу-бу-крыньк», но дня через четыре грустный, седой радист меланхолично поменял репродуктор на какой-то жизнерадостный ящичек, свинченный им, надо думать, в одной из пустующих лабораторий, и с тех пор свист в начале и щелчок тумблера в конце стали куда громче, а бу-бу-бу вообще заменилось понятными словами). Хрень мы отчерпывали в ведро, которым благоразумно обзавелись еще в Архангельске. Отчерпывали до самого слива в раковине, но она, хрень, подождав минут пятнадцать, начинала опять медленно и равнодушно заполнять керамическую емкость цвета слоновой кости. На наши жалобы с виноватым видом боцман Петя каждый раз сначала задорно предлагал отпивать излишки, потом сообщал, что это он шутит, и интересовался, не пробовали ли мы, вооружившись вантузом, вступить в битву с правилом сообщающихся сосудов. Каждый раз мы уверяли его, что испытали уже все доступные способы самообороны, и это было чистой правдой. Но дракон, он и есть дракон, и главное его ремесло – не нагружать дополнительной работой матросов и себя, а для этого нужно заставить жалобщика проявить слабину. Хотя было что-то и человеческое в Пете, носившем фамилию космонавта № 2 – Титов, и потому он все с тем же задором обещал, как высвободится время, прочистить сантехнике мозги.
Время у Пети высвободилось буквально на третий день, когда те же явления стали наблюдаться в соседних каютах, и жалобы из виноватых вместе с жалобщиками начали становиться все более агрессивными и многочисленными.
Не меньше двух часов Пете и нескольким матросам с бухтой стальной проволоки понадобилось для того, чтобы найти место засора в… спортивном зале, располагавшемся через каюту от нас и в непосредственном соседстве с каютой Карякина.
Без особого умиления должен выразить сожаление (стихи получаются какие-то) по поводу того, что в каютах нет индивидуального туалета, то бишь гальюна. Поскольку ощущения при посещении общественного (таких на нашей палубе было два – женский и мужской, причем последний на две кабинки) до того, как там убрался матрос, заметно отличаются от тех, которые испытываешь на выставке тюльпанов в Голландии. Наверное, поэтому первое слово, которое приходит на ум в гальюне, – это давно забытое слово «матросня». Спору нет, ночная вахта – особенно тяжелая вахта, каждая минута на счету и, видимо, поэтому, просто чтобы товарищам не показалось, будто ты отлыниваешь на унитазе от работы, отдельные моряки не тратят времени на длительную и изнуряющую своей бессмысленностью процедуру смыва. Понятно, что в такой напряженной ситуации о возможности использования щетки-ерша вообще никто не догадывается. Не скажу, что я не спал ночами, обмозговывая этот феномен, но пара-тройка мыслей «по поводу» пришла в голову: или у них срабатывает некий психологический рудимент, вроде того, что заставляет сидящих в тюрьме воров в законе демонстративно не работать; или просто душа моряков до того, как обратиться в чайку, заставляет от всей себя поглумиться над матросом-уборщиком. Или я уж и не знаю что…
Туалет, умывание, у кого-то утреннюю сигарету как бы подытоживает завтрак. Тем пассажирам, кому не выпал «фант» столоваться в кают-компании, а также матросам приходится харчеваться в матросской столовой, находящейся на главной палубе. Так устоялось еще в прошлом веке, что здесь миски под первое и второе сделаны из нержавейки, хлеб выставляется на стол чуть ли не в ведре и, чтобы получить порцайку, нужно постоять с миской у окна раздачи. Особенностью же этого рейса «Сомова» в самом начале стало то, что пассажиров оказалось слишком много, из-за чего в начале ужина или обеда человек пять-семь пускали слюну в коридоре, ожидая, когда освободится место за каким-нибудь столом (завтрак обычно проистекал быстро – ниже станет понятно, почему). Сухопутный читатель может подумать, что я пытаюсь обвинить «правящую элиту» «Михаила Сомова» в узаконивании кастовости. Вовсе нет. Такое разделение на две столовые – обычное дело для всех кораблей. Мало того, это морская традиция, которая тянется от времен «Очакова и покоренья Крыма» и которая вполне могла бы быть упразднена за семьдесят с лишком лет советской власти (привыкли же питаться в общих столовых рядовые рабочие, сотрудники и самое высокое руководство заводов, фабрик, институтов, на равных занимая с подносами в руках очередь к окну раздачи), но каким-то чудом сохранилась в самом выраженном виде именно на флоте.
Те, кто питался в матросской столовой, по-разному относились к подобному факту (как ни крути, а все-таки) дискриминации. Одни испытывали что-то вроде обиды и, ожидая своей очереди сесть за стол, провожали завистливыми взглядами тех, кто с уверенностью аристократов в тридцать третьем поколении поднимался в кают-компанию. Другие по-своему гордились таким положением вещей. Обедать вместе с простыми матросами – в этом было что-то подвижническое, что-то от Безухова, узнавшего во французском плену о том, как мало человеку нужно для счастья. Но был среди пассажиров, питавшихся «внизу», и такой, как Борис Андреев, которого как-то быстро на судне стали называть (по крайней мере, за глаза) Дедушкой, и которого вряд ли удалось бы переманить в кают-компанию даже пряниками. Он не переваривал «корабельную элиту» «Сомова» по причинам, о которых речь пойдет дальше, равно как и она его, о чем мне стало известно почти в конце экспедиции.
Что касается нас, то в день заселения на судно Хохлов сравнительно легко договорился со старшим, первым, вторым или каким-то другим помощником капитана о том, чтобы нас троих воткнули в кают-компанию. Последняя расположена прямо над матросской столовой и в то же время под каютами капитана и его помощников. Прямо напротив входа в ней красовалась наглухо занавешенная салатными занавесками череда окон с одного борта до другого. Между занавесками и дверью – пять длинных столов, застеленных скатертями. Посуду (из натурального фаянса) и приборы (из натуральной нержавейки) разносит официантка. Убирает посуду из-под первого и приносит тарелку со вторым тоже официантка. На столах стоят по две ажурные (из натурального китайского пластика) вазы под хлеб. На дальнем от входа краю – кастрюля с супом (в обед и ужин) – каждый наливает себе, сколько хочет. Отличие капитанского стола от прочих состоит в том, что скатерть там не пластиковая, а льняная, и вместо кастрюли – фаянсовая супница с крышкой, диссонирующая своей легкомысленной кружавчатостью с лаконичным окружающим дизайном, не претерпевшим очевидных изменений со времен социалистического реализма.
Наш «богемный» стол простирался влево от входа. Богемный потому, что за ним кроме нас троих сидели Володя Пасичник (напомню – кинорежиссер), Петр Боярский (о нем шла речь недавно), Наташа Кулагина (экс-телеведущая, писатель, певица, кинодокументалист), Эльнара Атаева (визажист) и молчаливый Валера Шумилкин, бывший полярный полковник, а теперь заместитель начальника МАКЭ, то есть Петра Боярского. Напротив нас располагался стол «научный» – там кормились двое ребят из Томска – Сонькин Дима и Коля Образцов, Карякин, три неразлучных коллеги из Северного УГМС – Нина, Оля и Ирина. Среди этой научной и околонаучной братии затесался мой тезка, общительный гендиректор строительно-монтажного ООО «Северо-Восток» Анатолий Шуманов, который по собственной инициативе делал на компьютере и вывешивал для всеобщего обозрения судовую стенгазету, склеенную из четырех листов А4 и больше похожую отчаянным стремлением весело пошутить на армейский «боевой листок». Прямо напротив входа в кают-компанию находился стол «вертолетный», где сидели пилот-инструктор Саша Макаров, командир вертолета Игорь Зуборев и молодой второй пилот Паша Белобородов. Начальник экспедиции Александр Дрикер, Александр Ярославович (помощник капитана по АХЧ) и впоследствии Настя Елизаветинская-Ишбулатова вполне гармонично смотрелись за тем же столом, поскольку в воздухе проводили времени, пожалуй, больше всех остальных пассажиров и уж тем более членов экипажа.
Два стола справа от входа были «командирскими», причем дальний (по диагонали от нас) – «капитанским». Различия между этими столами состояли в том, что за капитанским сидели капитан, дубль-капитан, всякие помощники капитана, в которых я запутался, а за тем, что был справа от нас, молча питались все остальное корабельное начальство, которому не хватило места за «капитанским» столом, и ближе прочих к нам сидел врач Виктор Викторович (это Конецкий любил давать своим героям имена вроде Фома Фомич или Виктор Викторович, будучи сам при этом Виктором Викторовичем – вот и наш доктор был полным тезкой Конецкого не как литературная реминисценция, а по-настоящему).
В правом крыле кают-компании диваны окружали телевизор, который так никто ни разу и не посмотрел, а в левом пустовали шахматно-шашечные столы, которые никто по назначению ни разу не использовал.
Роднило матросскую столовую с кают-компанией только одно – вся пища была из общего котла. И вот, добравшись до него, я без всяких литературных ухищрений могу наконец вернуться к объявленному выше завтраку.
Как и всякий прием пищи на судне, завтрак начинался с объявления по принудительной трансляции о том, что экипаж и пассажиры приглашаются на него, и, в зависимости от того, кто делал объявление, оно заканчивалось словами «Приятного аппетита» или «Приятнейшего аппетита» (если не ошибаюсь, последнее выговаривал дубль-капитан, который Ансарыч).
Нужно сразу сказать, что среди пассажиров по мере продвижения «Сомова» сначала к востоку, потом к северу и потом снова к востоку с каждым днем завтракающих оказывалось все меньше. Причина этого загадочного на первый взгляд явления состояла в том, что с каждым днем росло количество пассажиров, получивших полную возможность вспомнить о том, что они «совы», и элементарно просыпающих утреннее застолье.
Впрочем, теряли они при этом немного, поскольку завтрак на судне редко когда оказывался горячей кашей. Обычно это были два куриных яйца, либо ломоть отварной вареной колбасы, либо пара сосисок. Любителям пожрать сутра предоставлялась также возможность сделать себе бутерброд с маслом и выпить чаю с лимоном. Сладкоежки могли все это засыпать сахарным песком по вкусу.
Не знаю, как остальные, а за обедом и ужином, во время которых подавалась нормальная столовская еда, я просто объедался. Правда, чувство сытости уступало место чувству голода буквально через час после выхода из-за стола. И не представляю, как бы удалось с ним справиться, если бы между ними не было еще и полдника. Ну, а судя по тому, что на полярной станции острова Известий ЦИК, где гостеприимная хозяйка Наташа угощала нас тортами и все приговаривала, что «сомовские» вечно голодные, все эти мои ощущения не были сугубо индивидуальными.
Сколько раз читал у Конецкого, что капитан на мостике бывает только в исключительных случаях, ну и во время вахты, но осознать это как-то не удавалось. В моем представлении, как, думается, и в представлении большинства сухопутных людей, капитан и капитанский мостик неразрывны. Мостик – это как бы рабочее место капитана. Думаю, что есть и такие, кто полагает, будто капитан и управляет судном, крутя штурвал. На самом деле этим делом всегда занят матрос. Не могу сказать точно, сколько таких матросов – два или больше – мне в моменты редких моих посещений мостика почему-то всегда попадался на глаза один. То есть мои бодрствования совпадали с его вахтой. На мостике также несет вахту кто-то из помощников капитана – он сидит на высоком стуле у левого борта и в открытое окошко смотрит вперед. На чистой воде его смотрения протекают, по-видимому, довольно однообразно. А вот во льдах, судя по тому, как крутится «Сомов», обходя подозрительные льдины и торосы, лавируя по разводьям, у него хватает работы. Нужно не только сообразить, когда и какой маневр совершить – обойти торос слева или справа (дорожной разметки здесь в основном нет) – но и высмотреть наименее опасный или наиболее привлекательный дальнейший путь. Сейчас, разумеется, ходить во льдах куда как попроще, чем даже полсотни лет назад, во времена дубль-капитанства Виктора Викторовича Конецкого – на мостике стоят компьютеры, и по снимкам со спутников относительно легче определиться с ледовой обстановкой. Во всяком случае не нужно гонять самолет ледовой разведки, который указывал бы путь караванам.
Некоторые ребята из пассажиров записывались во впередсмотрящие. От скуки, конечно (скуке на корабле я еще посвящу пару абзацев в свое время). Вообще говоря, смотреть именно вперед, обозревая всю панораму перед носом корабля теоретически возможно с нескольких мест – с крыши мостика, с самого носа, из кают-компании и собственно с мостика. Но находиться на крыше мостика, на носу и на собственно мостике пассажирам во время движения судна категорически запрещено, а из кают-компании ничего не видно из-за баржи, стоящей над передним трюмом прямо перед ее стеклами, из-за системы кран-балок и из-за разнообразного контейнероподобного груза, занимающего практически весь фордек. Так что увидеть перспективу, открывающуюся перед носом корабля удавалось немногим. Правда, особых восторгов по поводу времени, проведенного за впередсмотрением, никто из волонтеров также не высказывал. Судя по всему, это занятие только в первые полчаса представляется романтичным и привлекательным.
Об интервью с капитаном в период простоя в Югорском Шаре Хохлов договорился заранее, и почти три часа после обеда мы провели в каюте Настеко, пытая его разными вопросами и требуя позировать для фотосессии.
Юрий Алексеевич оказался очень контактным, приятным в общении человеком, разумным, спокойным, доброжелательным и терпеливо отвечал на все наши вопросы, порой по два раза объясняя то, что мы не сразу воспринимали в силу невладения морской терминологией.
Интервью позже было опубликовано в журнале, но для тех нечитателей «Сафари», кто может заинтересоваться, о чем же все-таки шел разговор, я могу поместить его отдельным постом – было бы ваше желание. А пока – о впечатлениях и том, что не вошло в журнальный текст.
Было, например, любопытно узнать, что лед в Арктике, в разных ее местах на планете на порядок различается по толщине. Например, у нас он одно-трехлетний, достигает максимум метров пяти в толщину и давится практически везде ледоколами, тем более атомными. А у берегов Канады он накапливается сотнями лет из-за такого мощного «холодильника» как Гренландия, и достигает пятидесяти метров в толщину! Рано или поздно в силу приливно-отливного процесса и эти перестарки отламываются от материка гигантскими ледяными островами и начинают плавать. Величина их инерции настолько велика, что льдины по несколько лет не выскакивают в теплые воды между Гренландией и Шпицбергеном, а снова и снова заходят на новый круг, вращаясь, словно ишаки, привязанные веревкой к оси полюса. Так продолжается до тех пор, пока льдина не подтает, не полопается и в общем не потеряет в весе. Тогда она выходит в теплые воды, где разлагается на составные части почти на глазах. Для дрейфующих станций типа «Северный полюс» это идеальная льдина (пока плавает вокруг полюса), и со времен Папанина и Сомова за ними охотятся наши метеорологи, гляциологи, геофизики, гидрологи, океанологи и, самыми последними, спасатели, которые всех этих …ологов экстренно снимают с распадающейся льдины. Но с каждым годом их (и льдин, и интересующихся ими российских ученых) становится все меньше. Потому и станции «СП» стали редкостью.
Никогда не задумывался о принципиальном отличии айсбергов от льдин – первые всегда представлялись просто отколовшимися кусками вторых. На самом деле разница должна быть известна пятикласснику – льдина намерзает в поверхностном слое моря и представляет собой замороженную соленую воду, айсберг же образуется, откалываясь от сползающего в море с суши ледника, который в свою очередь образуются из осадков, то есть из пресной воды. Айсберги – пресные. И льдины не обязательно бывают плоскими. Из-за ветра и приливов-отливов лед трескается и движется с образованием торосов, которые потом обмерзают и могут выглядеть совсем как айсберги. Заодно, кстати, скажу и о стамухе – если торошенный лед садится на мель, такой торос как раз и называют стамухой.
Сколько раз уже я ловил себя на том, что, разбираясь в тонкостях того или иного достаточно сложного предмета и в общем-то неплохо зная многие-многие вещи общеобразовательного плана, совершенно случайно открываю вдруг то, что с малолетства известно чуть ли не большей половине человечества. Это обескураживает порой, иногда делается ужасно стыдно. На помощь приходит только такая спасительная мысль: говоря о том, что Шерлок не имел представления о вращении Земли вокруг Солнца, Дойль не стремился выставить его полным идиотом, а как раз намекал на проколы в несистемном образовании.
В то же время радует, что все-таки я это узнал, и еще знанием, которое ни зачем в жизни не пригодится, у меня стало больше.
Разумеется, мы спросили про глобальное потепление – заметно ли оно ему, ходившему много лет и в Арктике, и в Антарктике. Я уже успел прочитать несколько книжек о северах и знал, что Югорский Шар и Карские Ворота не только во времена Баренца, но и в середине минувшего века были труднопроходимы из-за льдов, а сейчас не только в них, но, как оказалось позже, и вокруг всей Новой Земли не найти ни одной льдинки. Судно шло по совершенно «обезлеженной» воде, словно дело происходило и не в Арктике вовсе. Юрий Алексеевич как-то с сомнением пожал плечами: во-первых, год на год не приходится, а, во-вторых, не заметно связанного с таянием льдов увеличения уровня моря. Более того, там, где он ходил, опасаясь мели, пару лет назад ему удалось обнаружить… остров. То ли грунт поднялся, то ли море обмелело. Островок совсем крохотный, несколько сотен метров в длину, но это уже не мель, а реальный остров. Настеко назвал его в честь своей дочки Софии, хотя прежде чем остров с таким названием появится на карте, много времени займет период прохождения формальностей в картографическом комитете.
Капитан, кстати, с готовностью согласился вручить всем, кто пересечет впервые 80-ую широту, диплом. Еще в Москве мне пришла идея предложить капитану «Сомова» новую традицию – вручать диплом всем, кто впервые пересекает 80-ую параллель. Аргументов в пользу именно 80° с.ш. было предостаточно. Прежде всего, это последняя перед Северным Полюсом параллель на картах мира (девяностую, как правило, не наносят). Кроме того, от этого градуса к северу начинаются сплошные ледяные поля, то есть эта широта – пограничная между водой и льдом. В-третьих, здесь же проходят и границы последних земель, архипелагов, которых выше 82-го градуса уже нет, по крайней мере, с этой стороны полушария. И четвертое, самое существенное, именно эти, восьмидесятые градусы северной широты оказались самыми драматичными и трагичными в истории освоения Арктики. По арктически суровый, без финтифлюшек, обычных для Почетных грамот и Сертификатов, макет диплома мы сделали с нашим дизайнером Аней Сушковой, в редакции. Я решил, что на судне будет не больше двух десятков человек, впервые пересекающих такую высокую параллель, и потому отпечатал на сравнительно толстой бумаге из детского альбома для рисования двадцать бланков. Теперь все их передал Юрию Алексеевичу, попросил расписаться и поставить печать.
- Может, и правда, у нас на «Сомове» появится такая традиция, – улыбнулся он на прощанье.
Гордый тем, что скоро стану родоначальником судовой традиции, которую поддержал капитан, я пошел по звучным металлическим коридорам в каюту с мыслями о том, что теперь нужно дождаться момента подхода к 80° с.ш., вписать в бланк время ее пересечения и координаты восточной долготы… Ну, и фамилии тоже, конечно. Вручение дипломов мы договорились приурочить ко времени стояния у острова Хейса, на архипелаге Земля Франца-Иосифа.
В каюте принялся за расшифровку уже взятых интервью и с плохо скрываемым раздражением назвал ослом одного человека, который не догадался дома вставить в ноутбук программу воспроизведения аудиофайлов, переписываемых с цифрового диктофона. Сам-то я прекрасно знал, что перед отъездом, пока не поздно нужно было проверить все, уточнить, выяснить, принять меры. Но этот человек, сидящий где-то внутри меня и не имеющий к моему правильному, разумному и предусмотрительному мозгу прямого отношения, вечно меня подводит, заставляя, причем силком заставляя лениться, надеяться на авось и вообще совершать необдуманные, нелепые поступки. Теперь вот, благодаря его стараниям, мне придется вести расшифровку записей непосредственно с диктофона, то есть нажимать на всякие разные клавиши пальцами, что в 13,4 раза утомительнее, чем кликать мышкой.
Что? Что ты там гундосишь, тварь? Хочешь сказать, что раньше я вообще с аналогового диктофона расшифровывал и не жаловался, а там одна перемотка все нервы может вытянуть наружу? Да пошел ты! Сам пошел! Вот и поговорили…
Tags: Обретение Арктики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments