October 13th, 2009

Обретение Арктики. 14 июля

 

После возвращения из арктических странствий я очень ясно понял, что публиковать в ЖЖ дневник таким, каким он был написан на корабле, не то чтобы наивно, а скорее нелепо. С каждым днем экспедиции мои представления об Арктике менялись самым кардинальным образом и все, что было написано вчера, завтра оказывалось заблуждением, и повторять их еще раз нет никакого желания. Если только местами в качестве литературного приема. Поэтому все, что будет представлено на страницах ЖЖ, дневником назвать вряд ли можно. Это скорее переосмысление происходившего, основанное на ежедневных записях, которые я прилежно, как ученик младших классов, вел в течение всего времени пребывания в высоких широтах.

Чтобы не утомлять возможного читателя этих записей, начну сразу с 14 июля – со дня нашего прилета в Архангельск, который стал и днем отправления судна в рейс. Скажу только в начале, что раньше Арктику я воображал бесконечным, чрезвычайно тоскливым заснеженным полем с ледяными торосами и постоянно метущей поземкой, переходящей порой в мрачную и пугающую человека своей свирепостью пургу. На самом деле она совершенно другая. Побывав в ней раз, можешь считать, что ты пропал, потому что уже в конце рейса возникает желание возвратиться сюда снова. Неожиданно для себя я понял, что Арктика завораживает, заколдовывает, очаровывает и просто так не отпускает. И это невозможно объяснить, поскольку все в ней, вроде бы, устроено так, чтобы отбить навсегда у путешественника охоту забираться в страну вечного холода и туманов.

Совершенно неожиданной и драматичной во многих отношениях оказалась во время путешествия история, непосредственно связанная с именем не так давно покинувшего этот мир Виктора Викторовича Конецкого. Для почитателей его творчества эта тема окажется не менее интересной и эмоциональной, чем была для нескольких человек на корабле, включая меня, знавших о ней и волей-неволей участвовавших в этой истории.

И еще хочется сказать, что меня чрезвычайно удивило то, что у нас, в России есть богатая арктическая библиотека, о которой я не имел никакого понятия, и только на корабле узнал о многих книгах отечественных и иностранных авторов, посвященных арктическим путешествиям и исследованиям. О некоторых из них речь пойдет впереди, а вступление пора заканчивать и лучше всего сделать это словами Фритьофа Нансена, которые он написал в предисловии к своей книге «Фрам» в полярном море», которая, кстати, в нынешнем году была выпущена «Эксмо» в превосходном издании. Вот эти слова: «Я хочу упомянуть лишь об одном: эта книга настолько окрашена личным, что не может считаться описанием путешествия в обычном понимании этих слов. Но я все же надеюсь, что нить объективного повествования не затеряется в субъективном и что колебания настроений не помешают создать картину жизни и быта в великой ледяной пустыне».

 

Итак, 14 июля.

После нескольких откладываний выхода «Михаила Сомова» в ежегодный рейс завоза всякого разного по северам мы наконец-то прилетели в Архангельск. Сначала это должно было случиться в субботу 4-го числа, но из Архангельска сообщили об отсрочке. Дима Ястребов, сотрудник компании «Сафари и Экспедиции», непосредственно отвечавший за все организационные моменты этой поездки, отправился туда с багажом на поезде в качестве «засланного казачка». Раз за разом, день за днем он сообщал, что выход судна откладывается. Второй контрольный срок был в субботу 11 июля. Но в пятницу позвонил Хохлов и обрадовал – выход откладывается до вечера вторника. Сегодня вторник, 14-е число, и я сижу в каюте №39 научно-экспедиционного судна Северного управления Гидрометеослужбы России «Михаил Сомов» и пишу все это. Время – 20:06.

Глагол «обрадовал» в предложении выше употреблен не случайно. Каждый раз, как поступала информация о задержке рейса, я глупо радовался. Не тому, конечно, что  успеваю закончить какое-то дело на даче, дома, в записях своих, а тому, что оставалось время на завершение пятого номера журнала, который должен был выйти как раз к окончанию экспедиции, то есть в наше отсутствие. «Наше отсутствие» – это отсутствие Александра Хохлова, главного редактора журнала «Сафари», и меня, шеф-редактора совершенно того же журнала. Дорадовался! Сегодня в том самом Северном управлении ГМС мы встретились с его начальником, Леонидом Васильевым, и на случайно в общем-то заданный вопрос о ротации с доброй улыбкой поведал, что из-за задержек с выходом несколько изменен график движения судна – в Архангельск оно вернется не в начале сентября, как планировалось поначалу, а в конце. Числа 26-го… Они очень спокойные, люди Севера. Чего не скажешь о нас, во всяком случае, обо мне. Отсутствующие на голове волосы интенсивно зачесались в области затылка – я не просто рассчитывал на возвращение в середине августа. На этом были выстроены все планы на лето и осень. Ну, в крайнем случае, по причине невозможности вылета из Диксона надеялся вернуться в первых числах сентября. И такая задержка многое ставила с ног на голову, а разброс «плюс-минус месяц» вообще не устраивал. Впрочем, сложившимся на тот момент обстоятельствам было в общем-то глубоко наплевать на то, что устраивало или не устраивало меня. Переживать не имело никакого смысла – нужно было или возвращаться сразу же домой, или решительно корректировать свои планы. Как нетрудно догадаться, выбрано было последнее, долго сопровождавшееся тем, что не имело никакого смысла – переживаниями.

Впрочем, перескакиваю с пятого на десятое. Точнее с 13-го на 14-е.

С вечера договорился с соседским парнишкой, Игорем, чтобы он оттаксовал меня в пять утра из Оболенска в «Шереметьево-1». Ночью крутился, вспоминал, что еще забыл взять с собой в рейс, время от времени записывал на бумажку, что еще нужно утром сделать, что еще положить в сумку и рюкзак, которые все пополнялись и пополнялись с того времени, когда основной багаж уже отправился по рельсам в длительное путешествие. И это при том, что из-за регулярных экспедиций я давно имею список необходимых в поездках вещей. Просто до сих пор не приходилось совершать длительных круизов на судах. Тем более в Арктике. Кстати, благодаря этому же обстоятельству, уже в процессе поездки выяснилось, что некоторой одежды и снаряжения, увы, не хватило, а треть багажа оказалась совершенно невостребованной.

Ночь, проведенная в полудреме, закончилась окончательным подъемом в начале четвертого и последующим вычеркиванием из памятки пункта за пунктом. До отъезда успел погулять с собакой, что-то проглотить под чашку кофе и помахать рукой четырем моим дамам сердца – супруге, собаке Мухе кошкам Люсе и Марусе Сарафановой – остающимся ждать в течение неопределенного срока своего блудодея в хорошем смысле.

В аэропорту пришлось ждать. Я стучался в двери милиции со своим карабином и патронами к нему, но они гнали меня прочь, они не хотели принимать на ответственное хранение мое оружие, потому что у них была сначала пересменка, а потом у них было сомнение, полетит ли самолет в Архангельск. Очевидно, вид мой вселял в их суровые души сомнение в том, что найдется такой пилот, который согласится сесть со мной в один самолет. Я настойчиво и поначалу даже грубо заискивал перед ними, намекая на возможную щедрость своей души в случае, если они изыщут возможность выполнить свои непосредственные обязанности. Но стражи порядка были непреклонны…

А потом… Потом пришел Хохлов, и все сразу зарегистрировалось, заответственнохранилось, завертелось и закрутилось в пляске Святого Витта. Я глубоко убежден, что не приедь он почему либо, я простоял бы еще час-другой в ожидании посадки на свой рейс, а посадка так и не состоялась бы. Ее же никто не объявлял! Я слушал изо всех сил, справлялся в справочном, заглядывал в табло, в лица и в глаза работников аэропорта – все было тщетно, никто ничего не знал про этот рейс. Но как только появился Хохлов, оказалось, что регистрация уже идет, меня с моим карабином изо всех сил ждут в милиции, дверь в помещение которой я забаррикадировал своим барахлом, и вообще все готовы оказывать содействие. Единственное, с чем не согласны были милиционэры аэропорта, так это с тем, что я собрался везти воздухом светозвуковые патроны к «Осе». Это, как выяснилось, категорически запрещено. Травматические – хоть ведром вози, а светозвуковые никак нельзя. Даже в кейсе вместе с карабином, где лежит пять пачек патронов .30-06 Spr с разными пулями, где лежит сама «Оса» и травматические патроны к ней. А вот светозвуковые нельзя. И сигнальные нельзя. С улыбкой многое познавшего один из милиционэров поведал мне, что запрещено перевозить даже бенгальские огни, а я со светозвуковыми, как маленький, право…

А уж как им хотелось оставить себе эти светозвуковые! Они набросились на Николая Лапшака, который привез Хохлова в аэропорт и готов был отвезти эти патроны в редакцию, – покажи, мол, милый человек, разрешение на ношение таких патронов туда-обратно по аэропорту. И так далее, и все такое…

Короче, я сказал, что оставлю патроны в «своей машине», и они кисловато отстали. После чего Лапшак отвез их в редакцию. Нарушаем наше специфическое («специфическое» - это эпитет, заменяющий грубое нецензурное слово) законодательство, составленное, как обычно, для пользы контролирующих его соблюдение органов.

В самолете Хохлов начал разговор о том, как ставить кресты. Нужно заметить, что знающие люди, в том числе и Леонид Васильев, приезжавший в мае в редакцию журнала, уверяли нас в том, что сейчас крестов наставили по всей Арктике столько, что в них легко заблудиться (сразу замечу, что это оказалось преувеличением – мы так вообще не увидели ни одного). И все с высокими обращениями и патетичными восклицаниями типа «От наших пацанов – пацанам Арктики».

Идея поставить на разных архипелагах три креста пришла Хохлову уже в процессе непосредственной подготовки к экспедиции. Он решил сделать их не просто крестиками в рост человека, а пятиметровыми крестищами, которые было бы видно со всех аэропланов, пароходов и паровозов. Диме было поручено организовать изготовление крестов в Архангельске, потом перевезти их в порт и погрузить на теплоход, с чем он благополучно справился и даже нашел батюшку для освящения.

Перед поездкой я взялся читать все подряд об Арктике и даже об Антарктике (Юхана Смуула, в частности), и успел вычитать, как выкапывали склады Эдуарда Толля экспедиционеры «Комсомольской правды». Вчетвером, с киркой и лопатой – сутки на одну ямку. Буквально накануне поездки эта ямка и потраченные на нее сутки как-то решительно наложились в моем сознании на процесс установки крестов, и я поинтересовался у Хохлова, как мы будем воевать с вечной мерзлотой во время осуществления этой благой миссии. Слегка опешив, он все-таки с уверенностью ответил, что так и будем воевать, как воевали «комсомольцы». И вот теперь, в самолете, мы уже без всякой уверенности стали думать, как воткнуть эти пятиметровые громадины в вечную мерзлоту. Мне вспомнилось о том, как устанавливают электрические столбы в Северной Карелии, где земля лишь тонким слоем покрывает граниты: делают сруб, в него вставляют столб и засыпают внутренность сруба камнями. Может быть, и нам удастся найти на берегу бревна, чтобы соорудить сруб? Нужны только гвозди. Никак не думал, что история окажется с продолжением.

Особых сюрпризов в полете не было. Часа полтора наш «тузик» летал по воздуху и потом плюхнулся на бетонные полосы аэропорта Архангельска. Плюхнулся, правда, как-то резко, повиливая корпусом. Видимо, пилот все-таки нервничал из-за того, что сидел со мной в одном самолете.

Ястребов с неким Темой (водителем такси) нас встретил, помог получить вещи и повез в порт «Кастурица». Нет, не Кастурица. Буковина. Хотя не Буковина, а Буквица. Или как-то так. Бакарица! Причал называется Бакарица.

Оказалось, что Хохлов обдумал то, что я сказал про карельские срубы, и первым делом накрутил Диму связаться с его друзьями-лесопильщиками, которые напилили нам в конце концов досок (полтора куба пятисантиметровых полутораметровых кусков), и все эти доски не мытьем явно, а катаньем были подняты на борт!

Да, я же не сказал главного – чем поразил Архангельск. Во-первых, душной, изнуряющей жарой. Плюс двадцать шесть смотрятся здесь, как плюс тридцать восемь. Жарко, душно, сыро. При малейшем движении покрываешься потом так, словно грузишь доски. А когда грузишь доски, чем мы с Димой занимались часа полтора назад, то кажется, что ты по уши в теплой, тошной воде.

Во-вторых, поразили плоты. Гигантские, кривые, как на картинах, в фильмах середины прошлого века и в воспоминаниях детства. Я увидел их, когда пересекали по мосту Северную Двину. Не помню, чтобы где-то еще оставалось до сих пор плотогонство. А здесь это еще в порядке вещей.  

Осталось полчаса до отхода. Неужели, это произойдет? Неужели, вообще все это происходит со мной?

До самого позднего «темна» судно стояло у причала, и на него понемногу собирался экипаж, неспешно заливали в недра совсем маленького, как мне показалось, кораблика солярку тонну за тонной огромные, как мне показалось, «бензовозы».

Ну, а потом было отправление. Отправление совсем не бравурное, но совершенно бесшумное из залитого сиреневым светом Архангельска, из залитого сиреневым светом порта Бакарица, по залитой сиреневым светом Северной Двине, под отливающим сиреневым светом мостом, средняя часть которого на ночь поднимается в сиреневую мглу, давая проход большим и очень большим черным кораблям.

Но я всего этого уже не видел – сон свалил мое бренное тело в быстро промокшую от жаркого пота постельку на верхней полке. В постельку, на полке… – к морской терминологии только еще предстояло привыкать.