maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Обретение Арктики. 20 июля, продолжение

«Сомов» продолжал разгружаться и после того, как баржа, осчастливив нас избытком дизельного перегара, поплелась к близкому берегу. Вертолет таскал и таскал на Белый Нос строительные вагончики, которые все появлялись и появлялись, будто по волшебству, на вертолетной площадке. Для меня оставалось загадкой, как вертолетчики ухитрялись быть одновременно в воздухе и на корабле. В завтрак, обед, полдник и ужин я видел их в кают-компании такими, словно они и не летают туда-сюда, а полеживают себе на койках весь день и дуются в карты. В самый разгар перелетов, я, например, увидел Сашу Макарова, летчика-инструктора, на солнечном борту судна, ловящим навагу на стукалку. Если бы не знать, что без него и еще двух членов экипажа геликоптер просто не поднимется в воздух, я бы не сомневался, что он летает сам по себе.
Кстати, о наваге. Пока мы топтали палубу в трепетном ожидании погрузки на баржу, один из строителей вытянул давно заброшенную в воду снасть. С рыбой! На конце стукалки висел свинцовый груз, на огромном крючке – двухсотграммовая навага. Его старший товарищ пришел в восторженное состояние, и стал совать эту навагу всем желающим сфотографироваться с ней. При этом по мере образования и накопления толпы он не забывал задорно восклицать: «А мы вот так! прямо с борта! без всяких вертолетов!». Имелось в виду то обстоятельство, что капитан, вылетая на рыбалку вертолетом, брал с собой не всех желающих, а только «избранных», и при этом полет на Канин Нос улова не принес. А тут вот без всяких вертолетов, на простую стукалку… И, хотя все прекрасно понимали, что вертолет не резиновой, а в «избранные» попали и Федорыч, и Филиппыч, которых никак к «судовой элите» не отнесешь, дела это не меняло.
Рыбину народ буквально вырывал друг у друга из рук и фотографировался на телефоны со счастливой улыбкой удачливого рыболова. Но как только была выловлена еще одна навага, рыбалка приобрела промысловый характер. Десятка полтора человек собрались в срединной части левого борта и забросили в воду снасти. У кого-то были просто лески, намотанные на деревяшку, у кого-то спиннинги-телескопы с одним вытащенным полностью коленом. В отношении снастей и приманки навага не очень привередничала. Не брезговала мясом обжаренной курицы, ловилась на кусочки ее же самой, то есть свежей наваги, на вообще все и даже на крючок без наживки. И за милую душу багрилась. За три-четыре часа каждый выловил не меньше, чем по паре ведер, и большая часть рыбы попала на кухню. Некоторые, в основном строители, догадались заморозить некую долю улова на будущее. Я уже говорил, что в задачу бригад, которых набирали в разных городах, входила установка новых полярных станций рядом со старыми, и каждой выделялся объект на каком-нибудь острове. Так что этот рейс «Сомова» являлся в какой-то мере знаковым – единовременной замены такого большого количества полярок Гидрометеослужба до сих пор не могла себе позволить.
На баржу мы грузились при сильной волне, а разгружались практически в шторм. Каким-то чудом сняли через борт самоходки лодку, 25-сильный мотор-двухтактник, прочий скарб, и остались на неприветливом, пустынном берегу.
То сужающаяся метров до четырех, то расширяющаяся до восьми береговая полоса мрачно поблескивала мокрым, мелким, темно-серым щебнем. Сразу за ней метров на пятнадцать вверх уходили крутые откосы, сложенные все из того же щебня. Их подмывало море. Из осыпающегося щебня торчали серые валуны той же диабазовой природы с прожилками белого мрамора. Скатившиеся вниз ранее поблескивали, обточенные водой. Четвертичная порода (глина и песок) сползала полужидкими селями с самого верха, иногда захватывая с собой и покрывающую ее растительность – мох с приземистыми цветочками, порой очень красивыми. Особенно это зрелище выглядело необычно там, где внизу, у подошвы откоса лежали пласты снега с твердостью льда. Они покрывали только небольшие участки берега – метров по тридцать-пятьдесят и на километровом протяжении встречались один, реже пару раз.
Впрочем, пласты эти не лежали, а висели. Вода подточила снег снизу, и они нависали карнизом, оставляя под собой сантиметров сорок открытого пространства над щебнем. Снег таял, и искристый дождь талой воды непрерывно сочился с карниза по всей его площади. Обожженные сверху солнцем пласты были очень похожи на оплавленный пенопласт, с такими же опаленными до черноты краями ячеек. Белыми они выглядели только с расстояния. Впечатление, что наступи на такой карниз, и он сразу с шумом обвалится, оказалось обманчивым. Мы пробовали даже подрыгивать на самом их краю, но не только весь пласт, а самый незначительный кусочек его редко обламывался. И все же это был снег, а не лед, и слепить из него крепкий, зернистый снежок мне не составило труда. Местами сель натекал на снег сверху, марая его коричнево-черной грязью, и ниспадал с карниза на щебенку береговой полосы с каким-то свинским торжеством.
Почти сразу выяснилось, что мотор не заводится. А до устья Великой было никак не меньше километров шести-семи. Нагрузив на лодку побольше добра, мы разделились. Хохлов с Карякиным решили тащить лодку бичевой или как-нибудь грести одним штатным веслом и другим вырубленным для этого дела из найденной на берегу доски. Прочим предстояло преодолеть означенное расстояние пешим порядком.
В моем рюкзаке веса было не больше пуда и килограммов пять аппаратуры в кофре. Дима нес небольшую сумку с продуктами и ружье. Федырыч шел со спиннингом и одышкой.
Щебень проминался под ногой, и особого удовольствия движение по нему не доставляло, но местами он переходил в песок, и тогда идти становилось совсем легко, особенно у самого уреза, где он был уплотнен водой почти до бетонной твердости. Так или иначе, но и после четырех километров усталости я еще не испытывал, когда вдруг услышал, что лодка завелась.
Заплыв немного вперед, Хохлов с Карякиным, приютившиеся спереди и сзади огромного ящика и заваленные шмотками так, словно возвращались с контрабандой из Китая, пристали к берегу с видом победителей социалистического соревнования. Хотя, судя по их спору, никто так и не понял причины, по которой мотор заводится или не хочет этого делать. И я думаю, что только непонятно отчего появившаяся у людей уверенность в том, что теперь техника им подвластна, заставляла двухтактник включаться с первого ключа. Поскольку лошадиных сил у двигателя было в разы больше, чем у идущих по берегу, в лодку мы покидали практически все – я оставил при себе только аппаратуру, чтобы по дороге снимать то на фото, то на видео, а Дима не решился расстаться с ружьем.
Лодка шустро побежала вперед, а мы так и продолжали идти берегом, лишь однажды поднявшись в тундру, чтобы срезать угловой мыс между Югорским Шаром и впадающей в него рекой. Там и потерялись.
Получилось это так. Мотор заглох примерно в километре от нас. Было непонятно, то ли он сделал это по своему усмотрению, то ли лодка попала на мель и его просто отключили. Видно было только, что Хохлов с Карякиным, толкаясь багром и веслом, направили лодку к берегу. Через несколько минут они скрылись в складках мыса. Дима, вдруг вырвавшийся вперед и опередивший нас с Федырычем метров на триста, поднялся в тундру, чтобы срезать путь. Это казалось разумным, и мы последовали за ним.
Если вы ходили когда-нибудь по перине, то вам будет легко представить, какое это райское наслаждение идти по мху Югорской тундры. От перины последняя в основном отличается тем, что местами поросла карликовой ивой, способной стреножить даже двуногое животное, и совсем небольшими окнами чистой воды в окружении сразу не заметных топких болотин.
Даже не знаю, почему это я решил, что скоро нам с Федырычем удастся или догнать Диму, или он нас подождет. Вы видели когда-нибудь, чтобы две черепахи догнали лося? Мы тоже этого не увидели. Попытка остановить Диму с помощью рации успеха не возымела – он шел, не слыша ее, не оборачиваясь и, как потом выяснилось, особо и не задумываясь, куда собственно идет.
Вряд ли кому удастся найти более затасканное выражение, которым я собираюсь описать то, что мы увидели, перевалив через вершину мыса – перед нами расстилалась величественная картина.
Река Великая несколькими широкими рукавами соединялась с проливом. Прямо на пути самого широкого из них лежал огромный, высоко выступающий из воды камень, о котором ненцы наверняка сложили какую-нибудь романтическую легенду. Я бы точно сложил: про красавицу-реку, удравшую от старого и нелюбимого мужа (полуострова) к любовнику-проливу, и про то, как старик в отчаянье швырнул огромный камень, чтобы остановить или убить неверную, но только фиг чего с этого дела у него выгорело. Если не ошибаюсь, такие легенды складывают про все камни в устьях всех рек.
Сказать по правде, увиденное меня больше озадачило, чем впечатлило – лодки нигде не было видно. Она могла остаться слева, в полутора километрах от нас на мысу, в таком месте, что ее нельзя было разглядеть. А могла уйти вправо, вверх по Великой – находясь за мысом, мы могли просто не услышать работы двигателя. Река в этом направлении просматривалась километра на четыре.
Я снова принялся безо всякого толка терзать рацию, все быстрее теряя память на приличные выражения по мере того, как Дима удалялся, но и мат не помог – «лось» скрылся в конце концов из вида, продолжая уверенно двигаться вверх по реке.
Видел ли он, что лодка ушла туда? А если все-таки лодка стоит на мысу – вдруг что-то случилось с мотором? Вдруг Хохлов с Карякиным там, на мысу ждут нашей помощи? Переход по тундре Федырыча явно утомил, о чем было нетрудно догадаться по совершенно отсутствующему выражению его лица. Я неосторожно поделился мучающим меня вопросом, и Федырыч окончательно впал в ступор. Мы остановились.
Если кто-то примерял на себя лавры длинноухого домашнего животного, ставшего объектом парадокса, якобы измышленного Жаном Буриданом, тот поймет, до чего это неприятное ощущение. Чувствуешь себя буквально полным ослом.
Минут двадцать мы топтались на месте, то собираясь вернуться к мысу, то идти за Димой. Наконец пошли к мысу – до него было ближе. Но энергии хватило метров на двести – желание переться полтора километра туда, где, вполне возможно, никого нет, овладело сознанием именно в такой степени. Дикий ветер на юру продувал насквозь. Я решил, что выстрелом из «Осы», лежавшей все это время у меня в кармане, смогу как бы задать исчезнувшим спутникам вопрос о месте их пребывания, на что они должны ответить выстрелом из любого оружия, и мы тогда сможем сориентироваться. Вытащил «полупистолет» и пальнул в небо сигнальным патроном. Одинокая ракета желтого огня метров на сорок поднялась над нами и погасла, после чего сразу же ничего не произошло. Нас попросту никто не слышал – ветер глушил все звуки (это мне так казалось в тот момент, но, как выяснилось потом, нас слышали все, только в «переговоры» почему-то вступать не стали).
С собой не было ни еды, ни воды, ни оружия, если не считать «травмы». Последний патрон решил оставить для себя.
Постояли, померзли на ветру. Потом сели, посидели на ветру. Потом немного спустились с обрыва, и нас окружили злые комары, жаждавшие напиться нашей крови. Пришлось снова подниматься на ветер и снова стоять. При этом Федырыч ни о чем не спрашивал, на все вопросы типа «что будем делать, куда пойдем?» отвечал однообразным «я не знаю» и только сопел, повторяя все, что делал я – шел, стоял, садился, вставал и снова шел, и снова останавливался. «Совета в Филях» не получалось, и я решил пройти метров триста вправо, откуда должна была открыться дальняя панорама реки.
И правда за очередным уступом она открылась. И в этой необозримой панораме не просматривалось ни Димы, ни лодки…
Осознание всей глупизны ситуации уже начало туманить злостью мозги, когда вдруг вдали появилось на воде темное пятнышко. Далеко-далеко. Едва различимое глазом. Километрах в пяти от нас. И появилось оно не со стороны моря, на что я в тайне надеялся, а из-за поворота в верховьях.
На фоне высокого берега нас, разумеется, не было видно, и я снова разрядил сигнальный патрон в небо.
То, что Хохлов, который всегда требует от своих сотрудников полной координированности действий, уплывет в верховья, не дав нам об этом знать, просто не укладывалось в голове. Несколько раз я повторял довольно равнодушно воспринимавшему все происходящее Федырычу, что Хохлов не такой идиот, чтобы и так далее…
Когда же лодка причалила к берегу, я источал злобную ауру не менее чем с метровым радиусом, поэтому еще раз повторил свою сентенцию уже для тех, кто был в лодке, и дополнил ее таким окончанием: «Видимо, я ошибался насчет Хохлова». Николаич проглотил это с несколько растерянным видом, а Карякин стал объяснять, что им просто не пришел в ум такой поворот событий.
Потом мы плыли минут двадцать к стоянке у ручья с талой водой, где Дима сторожил сгруженные с лодки вещи – пока мы с Федырычем кормили комаров, он успел дойти до поворота, с которого увидел лодку, поскольку мысль о том, что мужики могли застрять на мысу, ему не пришла в голову, как и мысль о том, что он оставил нас в тундре с одной «травмой» на двоих. Когда на практике вдруг убеждаешься в очередной раз в избитой истине – надейся только на себя, тебе никто ничего не должен – эти фразы нужно мысленно произнести, и сразу становится как-то спокойнее на душе, зло и обиды исчезают практически мгновенно, будто в мозгу переключается триггер, и затемненное поле зрения становится ярким, с легким оттенком самоиронии.
Только сошли на травянистый берег, как снова пришлось усаживаться, чтобы в два приема добраться до построек. Мужики успели разглядеть километрах в десяти брошенный поселок – там можно было бы спрятаться от возможного в ночи дождя.
Кстати, и ночь не заставила себя ждать. Она была похожа на какие-то тревожные осенние сумерки в преддверии ливня. Небо опустилось едва ли не на головы – хотелось пригнуться. Холодный ветер полоскал нас с разных сторон, зябли руки, а под курткой все было мокрым от пота, хоть отжимай. Однако куртка и полукомбинезон держали и ветер, и тепло. Не очень уютно, но можно жить.
Мы шли на этот раз минут десять, и уткнулись в залив. Выбрались из него, пошли основным руслом и снова уткнулись в залив. Ход нигде не просматривался. Повсюду река намыла песчаные мели, местами почти полностью перегородившие русло. Во всяком случае движение на моторе исключалось. Пристали к берегу, поднялись на вершину и осмотрели в бинокль хитросплетение излучин. Пробраться по ним к поселку было невозможно. Оставалось одно – выбрать посуше место и затабориться.
Лагерь решили поставить (точнее положить) именно там, где я последний раз стрелял из «Осы» – выше плавник на берегу не наблюдался.
Собрали бревнышки, которые посуше, нарубили щепочек и я быстро, буквально с пятнадцатой спички разжег костер. После того, как плеснул в него граммов двести бензина. Для храбрости.
Дальше был ужин, сто граммов, и когда Федырыч отправился ставить сеточку, наступило утро. Наступило оно как-то сразу, резко, словно кто-то отдернул шторы на окне. Полумрак озарился совершенно дневным светом, и мы… улеглись спать.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment