maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Category:

Обретение Арктики. 18 июля

Весь день «Сомов» идет к Вайгачу. Должны быть завтра, к 9 утра (часовой пояс здесь тот же, что в Москве). Так сказал Хохлов со слов капитана (про Вайгач, а не про пояс). Хохлов время от времени ходит к капитану то ли от скуки, то ли, чтобы мастер про нас никогда не забывал, то ли из желания морально укорить Диму, который изначально наделен функцией массовика-затейника и тамады в нашем маленьком коллективе, но отнюдь не спешит воспользоваться своим завидным положением и быть в курсе всех дел на корабле.
Вчера я засиделся до половины третьего ночи со статьей, соответственно встал только к обеду и вот снова целый день пишу, изредка выходя на обед-полдник-ужин и так, для моциона, на гайд-парк-палубу. Все это время мучаю статью о Петре Боярском.


Просто так затронуть тему ученого и науки для меня совершенно невозможно. И поскольку никаких особо впечатляющих событий за весь день не произошло, а период знакомства с людьми и общей ситуацией в Арктике, где все слишком тесно взаимосвязано (Арктика – это одна большая, очень-очень большая по площади, а не по населенности деревня, где все друг друга знают и в той или иной мере друг от друга зависят), то нутрь мою просто распирает желание отвлечься от судовой повседневности на тему ученых и науки.
Когда-то, уже не в этой жизни, а когда я еще был маленьким и готовился к поступлению в вуз с репетитором по химии (увы мне, но по сему предмету набрать без серьезной «репетиции» проходной бал для поступления на биофак Горьковского государственного университета в нереально далеком теперь 1972 году я был не в состоянии), он (репетитор), уже не помню по какому поводу, заметил, что наук в природе суть две – математика и физика. Химию он с некоторым сомнением отнес к полунаукам, а все прочее естествознание, включая биологию, к недонаукам. Историю и вообще все, что мы называем «науками гуманитарными», он не рассматривал даже как недонауки. Я поинтересовался, что его заставляет так говорить – я то не сомневался тогда, что все это просто слова, эффектные фразы с целью поразить неспелую сознательность увлеченного коллекционированием бабочек недоросля, и не более того: все считают их науками, а он, видите ли, не считает. Оказалось, что я ошибался. Смысл его ответа, понятного и простого, свелся к тому, что только в математике и физике можно построить теоретическую модель, после чего проверить ее на практике. Химия позволяет делать подобные вещи лишь в некоторых случаях, а биология до сих пор находится на стадии сбора и систематизации информации, и никаких моделей там строить нельзя.
Эти его слова, пожалуй, единственное, что осталось в моей памяти от тех «репетиций» до сих пор. Ну, еще формулу спирта, конечно, помню. И убихинона Q, пожалуй. Наверное, поэтому я испытывал комплекс неполноценности в период занятий биологией. Точнее, биохимией, которая в самой меньшей степени из всех «химий» может претендовать на звание полунауки (по классификации моего репетитора).
Сегодня я с ним совершенно согласен. Парадокс биологии состоит в том, что мы до сей поры не знаем ни молекулярного механизма, ни причины, которая заставляет живую клетку удваиваться в размерах и делиться на две себе подобные. Может быть, я много на себя беру, но это, на мой взгляд, основа биологии, ее главная загадка, которая остается неразгаданной по сегодня. Так что тогда говорить о прочей «биологической науке»? Биологи только собирают информацию, чтобы ответить на этот вопрос. То есть занимаются тем, что делали математики со своей тогда еще недонаукой в античные времена, средние века, да и в более поздние исторические периоды. Не стану отрицать, кое-чем современные биологи эмпирически овладели, кое-какие механизмы разгадали и сегодня ими пользуются (и не безуспешно!) в прикладных целях. Но при этом те же генноинженеры, напихивая в клетку плазмиды, далеко не всегда понимают, в каком «контексте» меняют «слова» и чем это может обернуться. Тем более, что генные инженеры зачастую имеют дело не с одной даже клеткой, а с их специфическим комплексом, образующим живой организм или ткань живого организма.
Пусть я и комплексовал процентов на тридцать, но на семьдесят не сомневался, что моя работа в аспирантские годы в Пущине была занятием наукой. Будучи молодым и самоуверенным, главную загадку биологии, которая в большинстве поисковых систем обозначена как проблема «клеточного цикла», я взялся разрешить в рамках модной в начале восьмидесятых «регуляторной роли липидов». Незадолго до этого было показано, что простагландины, очень и очень многое определяющие в организме эукариотическом (то есть таком, в клетках которого есть оформленное ядро с наследственным материалом), грубо говоря, весьма неравнодушны к тому, каков у клетки жирнокислотный состав. А жирные кислоты в клетке преимущественно встречаются не в свободной форме, а в составе липидов (в народе именуемых жирами или маслом, в том числе и постным, если речь идет о растительном жире). Оставалось только взять какой-нибудь быстрорастущий объект, померить содержание разных липидов, свободных и связанных жирных кислот на разных стадиях его роста и покумекать, как изменения их количественного (а еще лучше, если качественного состава), которые несомненно удастся обнаружить, могут регулировать этот самый клеточный цикл. Наиболее удобным в этом отношении объектом могла бы быть какая-нибудь хорошо изученная бактерия, поскольку все ее липиды находятся в клеточной мембране, и экстракция их (отделение от всего прочего) не представляет особого труда. Не буду углубляться в методическую часть работы, которая проведена была на грамотрицательной бактерии Escherichia coli М-17 (из которой состоит «Колибактерин»). Скажу только, что, ничего в общем-то не выяснив, диссертацию я защитил в Институте биохимии им. Баха, опубликовав до этого несколько методических и исследовательских статей в советских и иностранных научных журналах и сборниках. Более того, с моим научным руководителем, профессором Евтодиенко Юрием Владимировичем, по вечерам у него дома под пару рюмок «Столичной» мы почти написали большущую книгу о клеточном цикле E. сoli с многочисленными объемными рисунками ее ДНК на разных стадиях цикла (в таких ракурсах, какие я только мог себе вообразить). И даже какая-то из глав была подготовлена к публикации в «Известиях Академии наук СССР»…
Вот таким незамысловатым образом я подкрался к главному, о чем, собственно, и хотел сказать – что заставляет ученых бросать на полпути так вроде бы успешно начатые исследования? Что заставляет бросать на полку в кладовке, как это сделал я с так и недописанной книгой о клеточном цикле такой маленькой и такой полезной для наших кишечников бактерии, огромный труд, который когда-то так волновал, будоражил и заставлял меня работать не за страх, а за совесть?
Краткий ответ на этот вопрос очень простой: жизнь.
Если же вдаваться в детали, то в моем случае они выглядят не особенно привлекательно, поскольку я «продался» за самые что ни на есть материальные блага. Те, у кого есть азарт любопытства, науку не бросают (хотя приходится встречать много таких «ученых», у кого вообще нет интересов в жизни – просто они ничего другого не умеют делать, а в науке довольно легко сачковать – но в данном случае речь не о них). Значит, у меня этого азарта было недостаточно. Вот, у моего сокурсника по биофаку, Коли Лисина, который одновременно же со мной учился и в аспирантуре в Пущине (только не в Биофизике, а в Институте Белка), исследовательского азарта всегда было в избытке, и он нашел способ продолжить научные исследования, уехал за рубеж и теперь профессорствует в Кембридже. Или в Оксфорде – я все время путаю. Он даже календарь прислал мне с видами Оксфорда (или Кембриджа), чтобы я их не путал, а я все равно почему-то путаю (хотя в календаре есть вид с каким-то красивым мостом, так что, скорее всего, Кембридж).
Когда-то, когда наука должна была стать смыслом всей моей жизни, я увлекался чтением биографий великих ученых (по этому поводу вспоминается анекдот из «Литературной газеты» семидесятых: парень решил, что станет писателем, и начнет хотя бы с писания дневника, после чего в дневнике появляется первая запись: «Пошел в ресторан Союза писателей. Вскоре стали подтягиваться все наши – Нагибин, Казаков, Евтушенко, Вознесенский…»), и буквально настольной моей книгой скоро стала «Физики шутят» (помню, тогда «Молодая гвардия» издавала научно-популярную серию «Эврика»). Так вот, там я вычитал другой «анекдот». Однажды некий математический или физический академик спросил о своем ученике, которого давно не видел – где, мол, он обретается. Ему сказали, что тот бросил заниматься наукой и стал писателем, пишет теперь научно-фантастические романы.
- Логично, - ответил на это академик. – Для того, чтобы заниматься математикой, ему явно не хватало воображения.
Как ни обидно это понимать, но променять науку на литераторство, «прикладную науку» или «гуманитарную науку» и в самом деле может только человек с недостатком воображения. И как-то услышав Задорнова, который «с болью в душе» рассказывал о том, как его «вынудили» уйти из науки, я понял, насколько глупо выгляжу сам, когда пытаюсь объяснить причину ухода из науки не своей несостоятельностью, а обстоятельствами, которые мы все привыкли называть «жизнью». Когда виню кого угодно, только не себя.
Что еще подразумевается под словом «жизнь»? Когда я заканчивал аспирантуру, в Институте биофизики АН СССР не было свободных ставок, и Евтодиенко нашел мне место у своего хорошего знакомого в Институте микробиологии все той же АН СССР, все в том же Пущине-на-Оке. Мне светила зарплата порядка 100 рублей, многолетняя очередь на двухкомнатную квартиру и не менее многолетняя очередь на получение садового участка, возможностью получения которого каждый бредил тогда в не меньшей степени, чем возможностью приобретения «Жигулей». И главное, пришлось бы заняться совершенно другими исследованиями – энергетическим обменом анаэробных бактерий, что меня интересовало тогда не больше, чем сегодня бездомных собак беспокоит поломка андронного коллайдера. Возвращение во ВНИИ прикладной микробиологии (институт, куда я получил распределение после окончания ГГУ и откуда ушел в академическую аспирантуру) сулило скорое получение трехкомнатной квартиры, скорое повышение по статусу вплоть до заведующего лабораторией, мгновенное получение садового участка и короткую очередь на машину. А главное, зарплату почти вдвое более высокую, чем в академии. Единственное, с чем следовало смириться, это с прекращением научной работы вообще (не знаю, как обстояли дела с наукой в других прикладных институтах, в нашем это была полная фикция).
Я выбрал ВНИИПМ, продолжая еще лет шесть-семь верить в то, что смогу заняться еще и научными исследованиями. А когда, получив лабораторию и наладив препаративное производство одного диагностикума, был вынужден уйти из института в начале 90-х из-за ссоры с начальником отдела и директором, то без всякого стеснения уговаривал самого себя: такова жизнь…
Когда-то из книги Стругацких «Понедельник начинается в субботу» сделали телесказку «Чародеи» - про любовь. Для нас, поколения студентов 60-80-х годов, эта книга была сказкой про науку. И даже не сказкой, а иносказательным кодексом научной морали, нравственности. А в Институте биофизики (который на самом деле, насколько мне известно, и являлся прототипом НИИЧАВО) эта книга была некой символической библией и торой в одном лице – понять ее могли только члены «академического братства». Я (не жизнь заставила, а я сам, по своему выбору) променял его на материальные блага, и мне остается только смириться с этим.
Тот, кто не соскучился дочитать до этих строк, вероятно, задаст про себя вопрос: автор, это ты к чему вообще тут исповедоваться-то надумал?
Ответ мой будет прост: я хотел рассказать не на чьем-нибудь чужом, а на собственном примере, как это бывает, когда люди из науки уходят. А зачем нужно было это рассказывать? Затем, что в почти фантастической (и читатель в этом убедится дальше), совершенно невероятной для обычного человека биографии Петра Боярского есть один момент, который показался мне как раз понятным и в чем-то близким. Тем же, кто не бросал занятий наукой, этот момент может показаться напротив совершенно необъяснимым.
Впрочем, я начинаю разгадывать загадку, которую еще не загадал.
Из краткой аннотации, которую можно найти в Википедии и некоторых других справочниках более материального и менее враного характера известно, что «Петр Владимирович Боярский, ученый, писатель, общественный деятель. Начальник и научный руководитель Морской арктической комплексной экспедиции (МАКЭ), заместитель директора Российского НИИ культурного и природного наследия имени Д.С. Лихачева, президент Фонда полярных исследований, главный редактор издательства «Европейские издания – Paulsen», представитель от России в Международном комитете полярного наследия (IPHC) ИКОМОС, член президиума региональной общественной организации «Московский Союз Новоземельцев», почетный полярник, доктор исторических наук, кандидат физико-математических наук, тренер и судья республиканской категории по конному спорту».
Большую часть из тех, кто это прочел, почему-то удивляет последнее – конный спорт. А, по-моему, как раз ничего особенно удивительного в этом нет, и тот факт, что Боярский стал тренером и судьей республиканской категории, говорит о том, что Петр Владимирович очень последовательный человек и даже увлечения доводит до уровня профессионализма.


Лично мне сложнее понять, почему он является кандидатом физико-математических наук, а доктором – исторических.
Родившийся 21 апреля 1943 года в Москве, Петр Боярский в1966 году окончил Московский инженерно-физический институт по специальности нейтронная физика и физика атомных реакторов. Вот уж где наука, так наука! Без комплексов и экивоков!
Три года проработал на ускорителях и реакторах, стал автором (как это обычно и бывает – в соавторстве с коллегами) ряда статей по нейтронной физике. Затем и кандидатскую защитил. Казалось бы, человеку дан зеленый свет в самой модной, самой престижной области науки тех лет…
Разве не поразительно то, что после защиты диссертации Петр Владимирович бросит физику, потом около года проработает… редактором в Главной редакции физико-математической литературы издательства «Наука», а с 1970 по 1984 год – научным сотрудником… Института истории естествознания и техники имени С.И. Вавилова РАН. Может быть, это говорит как раз о непоследовательности Боярского? Но в 1984 году он не возвращается к атомной физике, а продолжает активно трудиться на вновь выбранном поприще, становится руководителем отдела памятников истории и культуры Российского института культурологии Министерства культуры РФ и РАН.
В биографии Боярского есть такой факт – будучи студентом второго курса, он познакомился с писателем Вениамином Кавериным, который известен большинству читателей как автор романа «Два капитана». Каверин стал наставником студента в литераторском творчестве. И, насколько мне известно из разговоров с Петром Владимировичем, виновником зарождения у юноши интереса к Арктике. Второй курс – это примерно год 62-ой, и вот в 1986 году Боярский создал и возглавил в институте культурологии сектор исследований… Арктики. Получается, что больше двадцати лет он шел к тому, чтобы реализовать мечту своей юности. С конца 80-х уже 24 года Боярский руководит комплексными полевыми исследованиями МАКЭ на островах и архипелагах Арктики. Разумеется, за это время им было сделано очень многое, в том числе написаны многочисленные статьи и ряд монографий.
Для меня вопрос о том, что стало причиной такой кардинальной перемены в жизни Боярского, так и остался неразрешенным. То ли «жизнь» заставила (как это случается, я описал выше), то ли всеми поступками этого человека двигала юношеская мечта, которая как раз и победила вопреки тому, к чему вела дело «жизнь»?
Сейчас Петр Боярский пишет биографическую книгу, и, очевидно, в ней удастся найти ответ на этот вопрос. Мне очень хочется, чтобы он был таким¸ который объяснил бы, как и почему Петр Боярский ушел из физики и стал в конце концов в Арктике «звездной величиной».

Когда пишешь о том, что уже прошло, всегда хочется нарушить хронологию изложения и сказать по тому или иному поводу о том, что было после, буквально через несколько дней или недель, как менялись мои представления о человеке, о событии. Вот и теперь меня подзуживает рассказать о нескольких беседах с Петром Владимировичем, в которых его судьба открывалась с самых невероятных сторон. Но, боюсь, что и так много написал для одного раза.
Tags: Обретение Арктики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments