?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Весь день «Сомов» идет к Вайгачу. Должны быть завтра, к 9 утра (часовой пояс здесь тот же, что в Москве). Так сказал Хохлов со слов капитана (про Вайгач, а не про пояс). Хохлов время от времени ходит к капитану то ли от скуки, то ли, чтобы мастер про нас никогда не забывал, то ли из желания морально укорить Диму, который изначально наделен функцией массовика-затейника и тамады в нашем маленьком коллективе, но отнюдь не спешит воспользоваться своим завидным положением и быть в курсе всех дел на корабле.
Вчера я засиделся до половины третьего ночи со статьей, соответственно встал только к обеду и вот снова целый день пишу, изредка выходя на обед-полдник-ужин и так, для моциона, на гайд-парк-палубу. Все это время мучаю статью о Петре Боярском.


Просто так затронуть тему ученого и науки для меня совершенно невозможно. И поскольку никаких особо впечатляющих событий за весь день не произошло, а период знакомства с людьми и общей ситуацией в Арктике, где все слишком тесно взаимосвязано (Арктика – это одна большая, очень-очень большая по площади, а не по населенности деревня, где все друг друга знают и в той или иной мере друг от друга зависят), то нутрь мою просто распирает желание отвлечься от судовой повседневности на тему ученых и науки.
Когда-то, уже не в этой жизни, а когда я еще был маленьким и готовился к поступлению в вуз с репетитором по химии (увы мне, но по сему предмету набрать без серьезной «репетиции» проходной бал для поступления на биофак Горьковского государственного университета в нереально далеком теперь 1972 году я был не в состоянии), он (репетитор), уже не помню по какому поводу, заметил, что наук в природе суть две – математика и физика. Химию он с некоторым сомнением отнес к полунаукам, а все прочее естествознание, включая биологию, к недонаукам. Историю и вообще все, что мы называем «науками гуманитарными», он не рассматривал даже как недонауки. Я поинтересовался, что его заставляет так говорить – я то не сомневался тогда, что все это просто слова, эффектные фразы с целью поразить неспелую сознательность увлеченного коллекционированием бабочек недоросля, и не более того: все считают их науками, а он, видите ли, не считает. Оказалось, что я ошибался. Смысл его ответа, понятного и простого, свелся к тому, что только в математике и физике можно построить теоретическую модель, после чего проверить ее на практике. Химия позволяет делать подобные вещи лишь в некоторых случаях, а биология до сих пор находится на стадии сбора и систематизации информации, и никаких моделей там строить нельзя.
Эти его слова, пожалуй, единственное, что осталось в моей памяти от тех «репетиций» до сих пор. Ну, еще формулу спирта, конечно, помню. И убихинона Q, пожалуй. Наверное, поэтому я испытывал комплекс неполноценности в период занятий биологией. Точнее, биохимией, которая в самой меньшей степени из всех «химий» может претендовать на звание полунауки (по классификации моего репетитора).
Сегодня я с ним совершенно согласен. Парадокс биологии состоит в том, что мы до сей поры не знаем ни молекулярного механизма, ни причины, которая заставляет живую клетку удваиваться в размерах и делиться на две себе подобные. Может быть, я много на себя беру, но это, на мой взгляд, основа биологии, ее главная загадка, которая остается неразгаданной по сегодня. Так что тогда говорить о прочей «биологической науке»? Биологи только собирают информацию, чтобы ответить на этот вопрос. То есть занимаются тем, что делали математики со своей тогда еще недонаукой в античные времена, средние века, да и в более поздние исторические периоды. Не стану отрицать, кое-чем современные биологи эмпирически овладели, кое-какие механизмы разгадали и сегодня ими пользуются (и не безуспешно!) в прикладных целях. Но при этом те же генноинженеры, напихивая в клетку плазмиды, далеко не всегда понимают, в каком «контексте» меняют «слова» и чем это может обернуться. Тем более, что генные инженеры зачастую имеют дело не с одной даже клеткой, а с их специфическим комплексом, образующим живой организм или ткань живого организма.
Пусть я и комплексовал процентов на тридцать, но на семьдесят не сомневался, что моя работа в аспирантские годы в Пущине была занятием наукой. Будучи молодым и самоуверенным, главную загадку биологии, которая в большинстве поисковых систем обозначена как проблема «клеточного цикла», я взялся разрешить в рамках модной в начале восьмидесятых «регуляторной роли липидов». Незадолго до этого было показано, что простагландины, очень и очень многое определяющие в организме эукариотическом (то есть таком, в клетках которого есть оформленное ядро с наследственным материалом), грубо говоря, весьма неравнодушны к тому, каков у клетки жирнокислотный состав. А жирные кислоты в клетке преимущественно встречаются не в свободной форме, а в составе липидов (в народе именуемых жирами или маслом, в том числе и постным, если речь идет о растительном жире). Оставалось только взять какой-нибудь быстрорастущий объект, померить содержание разных липидов, свободных и связанных жирных кислот на разных стадиях его роста и покумекать, как изменения их количественного (а еще лучше, если качественного состава), которые несомненно удастся обнаружить, могут регулировать этот самый клеточный цикл. Наиболее удобным в этом отношении объектом могла бы быть какая-нибудь хорошо изученная бактерия, поскольку все ее липиды находятся в клеточной мембране, и экстракция их (отделение от всего прочего) не представляет особого труда. Не буду углубляться в методическую часть работы, которая проведена была на грамотрицательной бактерии Escherichia coli М-17 (из которой состоит «Колибактерин»). Скажу только, что, ничего в общем-то не выяснив, диссертацию я защитил в Институте биохимии им. Баха, опубликовав до этого несколько методических и исследовательских статей в советских и иностранных научных журналах и сборниках. Более того, с моим научным руководителем, профессором Евтодиенко Юрием Владимировичем, по вечерам у него дома под пару рюмок «Столичной» мы почти написали большущую книгу о клеточном цикле E. сoli с многочисленными объемными рисунками ее ДНК на разных стадиях цикла (в таких ракурсах, какие я только мог себе вообразить). И даже какая-то из глав была подготовлена к публикации в «Известиях Академии наук СССР»…
Вот таким незамысловатым образом я подкрался к главному, о чем, собственно, и хотел сказать – что заставляет ученых бросать на полпути так вроде бы успешно начатые исследования? Что заставляет бросать на полку в кладовке, как это сделал я с так и недописанной книгой о клеточном цикле такой маленькой и такой полезной для наших кишечников бактерии, огромный труд, который когда-то так волновал, будоражил и заставлял меня работать не за страх, а за совесть?
Краткий ответ на этот вопрос очень простой: жизнь.
Если же вдаваться в детали, то в моем случае они выглядят не особенно привлекательно, поскольку я «продался» за самые что ни на есть материальные блага. Те, у кого есть азарт любопытства, науку не бросают (хотя приходится встречать много таких «ученых», у кого вообще нет интересов в жизни – просто они ничего другого не умеют делать, а в науке довольно легко сачковать – но в данном случае речь не о них). Значит, у меня этого азарта было недостаточно. Вот, у моего сокурсника по биофаку, Коли Лисина, который одновременно же со мной учился и в аспирантуре в Пущине (только не в Биофизике, а в Институте Белка), исследовательского азарта всегда было в избытке, и он нашел способ продолжить научные исследования, уехал за рубеж и теперь профессорствует в Кембридже. Или в Оксфорде – я все время путаю. Он даже календарь прислал мне с видами Оксфорда (или Кембриджа), чтобы я их не путал, а я все равно почему-то путаю (хотя в календаре есть вид с каким-то красивым мостом, так что, скорее всего, Кембридж).
Когда-то, когда наука должна была стать смыслом всей моей жизни, я увлекался чтением биографий великих ученых (по этому поводу вспоминается анекдот из «Литературной газеты» семидесятых: парень решил, что станет писателем, и начнет хотя бы с писания дневника, после чего в дневнике появляется первая запись: «Пошел в ресторан Союза писателей. Вскоре стали подтягиваться все наши – Нагибин, Казаков, Евтушенко, Вознесенский…»), и буквально настольной моей книгой скоро стала «Физики шутят» (помню, тогда «Молодая гвардия» издавала научно-популярную серию «Эврика»). Так вот, там я вычитал другой «анекдот». Однажды некий математический или физический академик спросил о своем ученике, которого давно не видел – где, мол, он обретается. Ему сказали, что тот бросил заниматься наукой и стал писателем, пишет теперь научно-фантастические романы.
- Логично, - ответил на это академик. – Для того, чтобы заниматься математикой, ему явно не хватало воображения.
Как ни обидно это понимать, но променять науку на литераторство, «прикладную науку» или «гуманитарную науку» и в самом деле может только человек с недостатком воображения. И как-то услышав Задорнова, который «с болью в душе» рассказывал о том, как его «вынудили» уйти из науки, я понял, насколько глупо выгляжу сам, когда пытаюсь объяснить причину ухода из науки не своей несостоятельностью, а обстоятельствами, которые мы все привыкли называть «жизнью». Когда виню кого угодно, только не себя.
Что еще подразумевается под словом «жизнь»? Когда я заканчивал аспирантуру, в Институте биофизики АН СССР не было свободных ставок, и Евтодиенко нашел мне место у своего хорошего знакомого в Институте микробиологии все той же АН СССР, все в том же Пущине-на-Оке. Мне светила зарплата порядка 100 рублей, многолетняя очередь на двухкомнатную квартиру и не менее многолетняя очередь на получение садового участка, возможностью получения которого каждый бредил тогда в не меньшей степени, чем возможностью приобретения «Жигулей». И главное, пришлось бы заняться совершенно другими исследованиями – энергетическим обменом анаэробных бактерий, что меня интересовало тогда не больше, чем сегодня бездомных собак беспокоит поломка андронного коллайдера. Возвращение во ВНИИ прикладной микробиологии (институт, куда я получил распределение после окончания ГГУ и откуда ушел в академическую аспирантуру) сулило скорое получение трехкомнатной квартиры, скорое повышение по статусу вплоть до заведующего лабораторией, мгновенное получение садового участка и короткую очередь на машину. А главное, зарплату почти вдвое более высокую, чем в академии. Единственное, с чем следовало смириться, это с прекращением научной работы вообще (не знаю, как обстояли дела с наукой в других прикладных институтах, в нашем это была полная фикция).
Я выбрал ВНИИПМ, продолжая еще лет шесть-семь верить в то, что смогу заняться еще и научными исследованиями. А когда, получив лабораторию и наладив препаративное производство одного диагностикума, был вынужден уйти из института в начале 90-х из-за ссоры с начальником отдела и директором, то без всякого стеснения уговаривал самого себя: такова жизнь…
Когда-то из книги Стругацких «Понедельник начинается в субботу» сделали телесказку «Чародеи» - про любовь. Для нас, поколения студентов 60-80-х годов, эта книга была сказкой про науку. И даже не сказкой, а иносказательным кодексом научной морали, нравственности. А в Институте биофизики (который на самом деле, насколько мне известно, и являлся прототипом НИИЧАВО) эта книга была некой символической библией и торой в одном лице – понять ее могли только члены «академического братства». Я (не жизнь заставила, а я сам, по своему выбору) променял его на материальные блага, и мне остается только смириться с этим.
Тот, кто не соскучился дочитать до этих строк, вероятно, задаст про себя вопрос: автор, это ты к чему вообще тут исповедоваться-то надумал?
Ответ мой будет прост: я хотел рассказать не на чьем-нибудь чужом, а на собственном примере, как это бывает, когда люди из науки уходят. А зачем нужно было это рассказывать? Затем, что в почти фантастической (и читатель в этом убедится дальше), совершенно невероятной для обычного человека биографии Петра Боярского есть один момент, который показался мне как раз понятным и в чем-то близким. Тем же, кто не бросал занятий наукой, этот момент может показаться напротив совершенно необъяснимым.
Впрочем, я начинаю разгадывать загадку, которую еще не загадал.
Из краткой аннотации, которую можно найти в Википедии и некоторых других справочниках более материального и менее враного характера известно, что «Петр Владимирович Боярский, ученый, писатель, общественный деятель. Начальник и научный руководитель Морской арктической комплексной экспедиции (МАКЭ), заместитель директора Российского НИИ культурного и природного наследия имени Д.С. Лихачева, президент Фонда полярных исследований, главный редактор издательства «Европейские издания – Paulsen», представитель от России в Международном комитете полярного наследия (IPHC) ИКОМОС, член президиума региональной общественной организации «Московский Союз Новоземельцев», почетный полярник, доктор исторических наук, кандидат физико-математических наук, тренер и судья республиканской категории по конному спорту».
Большую часть из тех, кто это прочел, почему-то удивляет последнее – конный спорт. А, по-моему, как раз ничего особенно удивительного в этом нет, и тот факт, что Боярский стал тренером и судьей республиканской категории, говорит о том, что Петр Владимирович очень последовательный человек и даже увлечения доводит до уровня профессионализма.


Лично мне сложнее понять, почему он является кандидатом физико-математических наук, а доктором – исторических.
Родившийся 21 апреля 1943 года в Москве, Петр Боярский в1966 году окончил Московский инженерно-физический институт по специальности нейтронная физика и физика атомных реакторов. Вот уж где наука, так наука! Без комплексов и экивоков!
Три года проработал на ускорителях и реакторах, стал автором (как это обычно и бывает – в соавторстве с коллегами) ряда статей по нейтронной физике. Затем и кандидатскую защитил. Казалось бы, человеку дан зеленый свет в самой модной, самой престижной области науки тех лет…
Разве не поразительно то, что после защиты диссертации Петр Владимирович бросит физику, потом около года проработает… редактором в Главной редакции физико-математической литературы издательства «Наука», а с 1970 по 1984 год – научным сотрудником… Института истории естествознания и техники имени С.И. Вавилова РАН. Может быть, это говорит как раз о непоследовательности Боярского? Но в 1984 году он не возвращается к атомной физике, а продолжает активно трудиться на вновь выбранном поприще, становится руководителем отдела памятников истории и культуры Российского института культурологии Министерства культуры РФ и РАН.
В биографии Боярского есть такой факт – будучи студентом второго курса, он познакомился с писателем Вениамином Кавериным, который известен большинству читателей как автор романа «Два капитана». Каверин стал наставником студента в литераторском творчестве. И, насколько мне известно из разговоров с Петром Владимировичем, виновником зарождения у юноши интереса к Арктике. Второй курс – это примерно год 62-ой, и вот в 1986 году Боярский создал и возглавил в институте культурологии сектор исследований… Арктики. Получается, что больше двадцати лет он шел к тому, чтобы реализовать мечту своей юности. С конца 80-х уже 24 года Боярский руководит комплексными полевыми исследованиями МАКЭ на островах и архипелагах Арктики. Разумеется, за это время им было сделано очень многое, в том числе написаны многочисленные статьи и ряд монографий.
Для меня вопрос о том, что стало причиной такой кардинальной перемены в жизни Боярского, так и остался неразрешенным. То ли «жизнь» заставила (как это случается, я описал выше), то ли всеми поступками этого человека двигала юношеская мечта, которая как раз и победила вопреки тому, к чему вела дело «жизнь»?
Сейчас Петр Боярский пишет биографическую книгу, и, очевидно, в ней удастся найти ответ на этот вопрос. Мне очень хочется, чтобы он был таким¸ который объяснил бы, как и почему Петр Боярский ушел из физики и стал в конце концов в Арктике «звездной величиной».

Когда пишешь о том, что уже прошло, всегда хочется нарушить хронологию изложения и сказать по тому или иному поводу о том, что было после, буквально через несколько дней или недель, как менялись мои представления о человеке, о событии. Вот и теперь меня подзуживает рассказать о нескольких беседах с Петром Владимировичем, в которых его судьба открывалась с самых невероятных сторон. Но, боюсь, что и так много написал для одного раза.

Comments

( 4 comments — Leave a comment )
ka_fe_en
Nov. 25th, 2009 07:44 pm (UTC)
Ну дык. 8-)))
Я его прекрасно понимаю 8-)))
И кстати мой давешний пост - это своеобразный сильно метафоризированный пересказ Вашего репетитора. 8-)))
(Anonymous)
Nov. 26th, 2009 08:07 am (UTC)
Ну, дык
Сначала я не понял, кого из перечисленных в моем посте можно так хорошо понять. Но, увидев слово "репетитор", догадался, что мы продолжаем обсуждать Ваш последний пост. Тогда я сказал бы, что пересказ скорее гиперболизированный, чем метафоризированный. Или наоборот. Но все равно сильно, по-борхесовски, который ужас как не любит размусоливать на четыре страницы то, что можно сказать четырьмя словами.
ka_fe_en
Nov. 26th, 2009 12:44 pm (UTC)
Re: Ну, дык
На самом деле, в тот раз аллюзия не прошла 8-)))

а "прекрасно понимаю" я ситуацию, когда человек вдруг двигает из одного занятия, которое казалось бы, в другое. Особенно, если оно завязано с наукой 8-)))
leban
Dec. 1st, 2009 05:02 pm (UTC)
Наукой чаще всего, по-моему, со временем просто надоедает заниматься. Кроме того, решение о выборе профессии люди принимают в весьма еще нежном возрасте, в частности, плохо представляя, что такое на самом деле - наука. Потому совершают ошибки, загоняя себя туда, где не их место. И, в силу своих способностей, достигнув по инерции некоторых успехов, нередко в корне меняют сферу деятельности...
Коля же Лисин, все ж таки, в Оксфорде, но не профессорствует, а работает в частной биохимической лаборатории в сфере биофармацевтики. Мостиков же красивых в Оксфорде дофига - он ведь на Темзе стоит с притоками и каналами. Сам видел!
( 4 comments — Leave a comment )