maxozhar (maxozhar) wrote,
maxozhar
maxozhar

Category:

Обретение Арктики. 15 июля

Проснулся от ярчайшего света солнца, бьющего прямо по глазам. Нельзя сказать, что это было неприятно – скорее удивительно: не могло же солнце, такое полуденно-яркое, стоять у самого горизонта. Дело в том, что наша с Хохловым каюта расположена на главной палубе. Она на теплоходе одна такая – с прогулочными палубами по бортам, из-за чего иллюминаторы кают оказываются метрах в двух от борта (выше и ниже они выходят прямо на борт). Сверху прогулочные палубы накрыты как навесами надстройками, в которых тоже находятся каюты и лаборатории («Михаил Сомов» - научно-экспедиционное судно). То есть, говоря привычным языком, прогулочная палуба – это лоджия с выходами на бак впереди и на корму сзади. Понятно, что свет в иллюминатор здесь может попасть только от солнца, находящегося у самого горизонта, либо отраженный свет от волн. В это утро было именно так – в глаза били отраженные и ослепительно-яркие блики. Было любопытно, почему «Сомов» так накренился, что я вижу волны за бортом, а не горизонт, как это было вчера.
Спалось, кстати, хорошо, хотя и тяжко вчера было, стоя на стуле, забираться в койку на «втором этаже». Более того, сначала мне это показалось вообще невозможным. Рука искала какую-нибудь ручку, щель, уступ, за которые можно было бы ухватиться и подтянуться, но ни ручек, ни щелей, ни уступов не находила, и я сопел и барахтался, как купальщик, пытающийся выбраться из воды на плоский понтон без бортика. Засыпая, успел подумать о том, что Хохлов уж точно не влез бы наверх, а завтра, вероятно, стоит застелить диванчик под иллюминатором… Но было утро, и был день, и оказалось, что организм сам, без участия мозга, сориентировался в том, как перегруппировать мышечные силы, чтобы без каких-либо физических и нравственных мучений буквально запрыгивать на «место», едва коснувшись ногой спинки стула. А еще через пару дней я узнал, что в других каютах к верхним койкам прилажены металлические лесенки, но к тому времени никакого смысла в них уже не видел.
В каюте было жарко. Пустой пододеяльник, укрывавший вечером мою бренную плоть, лежал скомканный в ногах. Легко, если сравнивать со вчерашним подъемом, соскочив на стул и затем на пол, я довольно улыбнулся тому, что мы все-таки вышли из Архангельска. Не знаю, далеко или нет, но вышли, и это уже плюс.
Совершенно согласен с мнением автора книги (кажется, она называлась «Толчок» к размышлению»), что уровень цивилизованности страны легко определить по состоянию туалетов в ней. Так вот туалетов, на «Сомове», во-первых, вполне достаточно и, во-вторых, с учетом того, что корабль принадлежит государственной, а не частной организации, вид их вполне можно назвать приличным.
Особенную радость вызвало то, что в каюте есть умывальник (они здесь во всех каютах), и для мытья граблей, чистки зубьев и освежения внешнего вида лицевого таблоида не нужно стоять в очереди к водопроводному крану в общественном санузле.
Совершенно уверенный в том, что снаружи так же жарко, как внутри, я вышел на палубу в шлепанцах на босу ногу и легком спортивном костюме. Но уже в дверях (двери на «улицу» здесь двойные – внутренняя деревянная с традиционным английским замком и ручкой, наружная – металлическая с рычажным запором, поворот которого приводит в движение стальные стержни, запирающие дверь сверху и снизу), стало понятно, что стоит хотя бы надеть носки. Проигнорировав рекомендации здравого смысла, я вышел на палубу и всем организмом ощутил правоту предшествовавших открыванию железной двери рекомендаций. Похолодало заметно.

Еще двое-трое фланирующих в сигаретном дыму пассажиров были одеты соответственно погодным переменам, и из прорывавшегося сквозь дым разговора ухо уловило крупицы интересовавшей меня информации – корабль стоял километрах в 70 севернее Архангельска, то есть в Двинской губе, где «Мегафон» еще покрывает пространство одной из «сот» своего гигантского «улья». Позвонил жене, чтобы обрадовать по поводу сроков возвращения. Связь не очень хорошая, но она, кажется, пришла в восторг от тог, что отпуск ей теперь предстояло провести дома, а не поехать со мной в Анапу.

Причины крена теплохода я, разумеется, не выяснил. Точнее, выяснил, но только в общих чертах. С трюмами и палубами, загруженными под завязку десятками контейнеров с продуктами для полярников и пограничников, каким-то немыслимым количеством модульных домиков, грузовиками, снегоходами, досками, разнообразными станками и баллонами с газом, «Михаил Сомов» вообще поначалу с трудом держал осанку, а, стоя на якоре при ветре, едва не падал на бок. Так, во всяком случае, казалось.
 
Нужно сказать, что обилие разного добра на борту меня нисколько не удивляло. О «Сомове» я уже кое-что знал – дома скачал материал с сайта «Полярная Почта Сегодня» под названием «Скиталец Арктики», а вчера около кают-компании обнаружил стенгазету, где «Михаил Сомов» назван «Кормильцем Арктики». Обе статьи были написаны в стиле социалистического реализма, то есть романтическая составляющая заметно преобладала над здравым смыслом, как это случается при произнесении тостов. Особо писавший нажимал на то, что работают здесь не ради денег, а чтобы были счастливы все те люди нашей великой страны, которых волнует прогноз погоды.
Впрочем, сведениям по истории теплохода стиль никак не мешал. «Михаил Сомов» весьма заслуженный ледокольный пароход, построенный пятым в серии ледокольных пароходов Херсонским судостроительным заводом тридцать пять лет назад. Заложен он был 10 октября 1974 года, спущен на воду 28 февраля 1975 года, а днем рождения считается тот, когда над мачтой взвился Государственный флаг СССР – 8 июля 1975 года. Уже через несколько дней судно было передано НИИ Арктики и Антарктики (если кто не знает, это институт такой в Питере с забавной аббревиатурой ААНИИ) под командование капитана М.Е. Михайлова, а 2 сентября отправилось в первый рейс.
За дрейф в 1985 году во льдах Антарктиды, который был отнюдь не запланированным мероприятием, судно наградили Орденом Трудового Красного Знамени. Этот снимок я взял из архива нынешнего капитана судна – оно еще красное (на ту пору – флагман российского антарктического флота!). 

На сегодняшний день я знаю только, что вызволял изо льда его ледокол «Владивосток», а руководил операцией совсем молодой и еще кучерявый Артур Чилингаров.
 
А это он как раз во время спасательной экспедиции на «Владивостоке»:

Ну, а таким его все знают теперь:

Судя по всему, спасение «Сомова» было совсем непростым делом, раз капитан получил звание Героя Советского Союза, а судно пришлось серьезно ремонтировать.
С 1 мая 2000 года «Михаил Сомов» был передан Северному управлению Гидрометеослужбы России и стал научно-экспедиционным судном. Самым большим в управлении. С тех пор возит грузы и людей на полярные станции, погранзаставы, нефтяникам, золотодобытчикам и военным. Основные для него – полярники, то есть метеорологи на полярных станциях. Нужно сказать, что на момент нашей экспедиции в составе управления было ровно 50 станций, которые несли службу в Архангельской области, Ненецком округе, на Ямале, Таймыре и в Коми. Те станции, до которых можно добраться по морю, – их тридцать с небольшим – как раз и снабжает НЭС «Михаил Сомов». Обычно судно делает три-четыре арктических рейса в год, из которых завозной только один. То есть раз в году завозятся продукты питания, необходимое для работы оборудование и техника, а также топливо для энергообеспечения станций. Прибывают на судне зимовщики, уходит на нем смена, которая отправляется в отпуск.
С 2000-го года капитаном «Михаила Сомова» стал Юрий Алексеевич Настеко, и первый выход судна в рейс после ремонта проходил уже под его командованием. О нем речь еще впереди, а вот интригу – кто такой этот Михаил Сомов, в честь которого назван теплоход, – пожалуй, сразу стоит раскрыть (разумеется, только для тех, кто этого не знает, как не знал я практически до начала рейса).
В Арктике и особенно в Антарктике этот человек известен, пожалуй, не меньше, чем Шмидт или Папанин. Судя по тому, что удалось узнать о Михаиле Михайловиче Сомове даже из небольшого справочного материала, человек он был более чем решительный и настоящий полярник. Родился в Москве в 1908 году. Отец был ихтиологом, мать – переводчицей. В 1937 году окончил Московский гидрометеорологический институт и почти 30 лет жизни отдал северным и южным ледяным широтам. Я читал об этом и думал, что же могло увлечь молодого человека в гидрометеорологии? Вел с детства наблюдения за погодой? Мечтал о путешествиях, и отец посоветовал учиться там, где путешествия являются основой профессии? Не знаю. Но уже через два года по окончании института Сомов участвовал в первом походе по Северному морскому пути. Потом плавал на ледорезе (я и не знал, что существовали такие суда) «Ф. Литке». Темой его научной работы было образование льда в морях. В Великую Отечественную оказался на острове Диксон. Нельзя сказать, что война вообще не коснулась Севера. Немцы, например, сожгли полярную станцию на мысе Челюскин, попытались на крейсере «Адмирал Шеер» атаковать Диксон. Но, разумеется, Таймыр не стал передовой, и работа на полярной станции скорее всего мало чем отличалась от такой же в другие годы. В результате Сомов собрал и обобщил большой материал, что позволило уже в 1945 году защитить кандидатскую. Потом были полеты на Северный полюс с целью изучения ледовой обстановки, работа в ААНИИ, большей частью проходившая на судах или гренландских льдинах. В 1948 году он попал с экспедицией на Северный полюс, что в те времена, в отличие от нынешних, было фактически подвигом. Был участником экспедиции, открывшей подводный хребет Ломоносова, который разделяет донную чашу Северного Ледовитого океана надвое. Руководил первой послевоенной дрейфующей станцией «Северный полюс-2». Кстати, с тех пор сохранилась пленка, где Сомов раздает полярникам сброшенную с самолета почту.

В год моего появления на свет, в 1954-ом, Сомов защитил докторскую диссертацию. А уже в следующем его назначили руководителем первой Советской Антарктической экспедиции. Это было совершенно новым делом. Прочитав «Ледовую книгу» Юхана Смуула, я куда более определенно увидел жесткое лицо Антарктиды, чем после чтения довольно занимательных и во многом весьма лиричных «Белых снов» Василия Пескова. Любая работа в тех условиях – действительно подвиг. Даже работа в уже созданных поселках и станциях, о которых рассказывал Смуул. Каково же было эти станции строить?! И вот оказывается, что поселок Мирный, станции Пионерская и Оазис были построены под руководством Сомова.
На снимке он как раз в Антарктиде.

Им же подготовлен и проведен первый внутриконтинентальный антарктический поход на тракторах и вездеходах, который, на мой взгляд, сравним разве что с полетом Гагарина. В 1962 и 1963 годах, то есть в возрасте 54-55 лет Сомов руководил 8-ой и 9-ой Антарктическими экспедициями. 
Два ордена Ленина, орден Трудового Красного знамени и Красной Звезды, не считая медалей, - так оценило правительство заслуги Михаила Михайловича. И это было очень немало в советское время. Михаил Сомов прожил 65 лет ярчайшей жизни. К 90-летию легендарного полярника был выпущен конверт с его несколько странноватым портретом. Вот, можно сравнить.
 
И еще его именем названы ледник в Антарктиде, море в Южном океане и заложенное в 1974 году (Сомов умер за год до этого) судно ледового плавания, на котором мы сейчас идем на всех парах к Вайгачу и которое «скиталец» и «кормилец» Арктики. А эти снимки судна с разных островов сделал уже я.
 

Снимки были сделаны позже, да и узнал я многое из того, о чем здесь написано, тоже позже, а пока бродил по палубам, корме, забирался на бак и всюду обнаруживались укрытые и обвязанные полиэтиленом вещи, на которых вполне буднично, на обрывках картонок или прямо на полиэтилене, красовались названия пока неведомых мне, но уже заранее уважаемых пунктов назначения: «Визе», «Б.Нос», «Амдерма», «Хейса». 
 
Почему-то особенно впечатляла «Хейса». Кто такая? Ассоциативное мышление сразу наделило «Хейсу» званием «Земля», картографический абрис которой должен был быть похож на хамсу с пейсами.
В каюту вернулся, когда Хохлов уже встал. Мы ее (каюту), кстати, успели разгрузить и облагородить. В разумных пределах, разумеется. Прежде всего, затащив вчера в нее вещи, мы очень реально ощутили, что она маленькая. Но при этом вместительная. Удалось не только распихать кучу всяких разных вещей, но и разместить их так компактно, что потом то и дело приходилось искать. Собственно процесс облагораживания свелся к тому, что сразу после загрузки каюты и оценки ситуации в целом мы отправились из Бакарицы по магазинам, где накупили дверных замков, молоток, пилу, отвертку, саморезы, ведра, швабры, веники, мусорные пакеты и еще много всякого прочего. Как ни странно, почти все из купленного пошло в дело. Сначала сменили замок в двери, ключ от которой был потерян едва ли не в Антарктиде. Вам не приходилось менять замок в металлической двери? Это очень забавно. Хотя никто из соседей и экипажа не выказывал чрезмерной веселости в то время, когда я расширял напильником отверстия. Апогея процесс достиг, видимо, в тот момент, когда я стал срубать зубилом неподдающиеся напильнику участки. Во всяком случае Хохлов, время от времени помогавший пилить, вдруг прибежал с палубы и сообщил, что удары молотком слышны даже на баке.
Мы наклеили на стены крючков, навертели саморезов и повесили на них одежду, покрыли симпатичным пледом подызносившийся за время странствий диванчик с дермантиновой обивкой, поменяли матрацы на купленные, постелили купленное белье, поставили электрочайник на стол, застеленный пластиковой скатертью с кошаками, и жизнь приобрела едва уловимый оттенок комфорта. Пусть даже в крошечной каюте.
Вообще, что касается кают, то они здесь разные. Те, кто ходит на «Сомове» не первый год, получают довольно просторные, а некоторые и весьма комфортные каюты. Но надо же кому-то жить и в маленьких. Впрочем, для меня размер не имел значения – было бы место, где спать и писать (специально для того, чтобы работать в экспедиции, я перед самой поездкой приобрел недорогой ноутбук, нужды в котором ранее не видел никакой).
Где-то около полудня выяснилось, что «Сомов» стоял и ждал, когда прилетит и сядет на кормовую вертолетную площадку вертолет 2-го Архангельского вертолетного отряда.
Выяснилось потому, что вертолет прилетел. Народ повылезал из кают на корму посмотреть, как геликоптер будет садиться на свое небольшое в общем-то место.

Кто-то снимал на видеокамеру, кто-то на телефон. Не выключая двигателя, вертолет немного посидел и снова поднялся в воздух. Вернулся он через пять-шесть минут и снова сел, не выключая двигателя. И снова поднялся. Стали рождаться версии того, что это с ним происходит. То ли вертолетчики о чем-то поспорили между собой, то ли взлетают и садятся специально для тех, вываливших на палубу пассажиров, кто не успел с первого раза снять посадку на телефон. В конце концов, это надоело, и зеваки разбрелись снова по каютам. Любопытно было слышать еще в течение получаса, как вертолет продолжал садиться и снова взлетать. Только на обеде выяснилось, что все дело в экзаменации – летчики должны раз восемь подтвердить свое умение садиться на палубу. И взлетать с нее.

Это было занятным открытием. Куда менее интересным откровением стало то, что на «Сомове» собралось слишком уж много народа, из-за чего пресной воды еле-еле хватит до Енисея, а потому душ будет работать только раз в неделю…
Время хоть как-то познакомиться с народом еще не пришло, но в общих чертах было известно, что теплоход везет не меньше сорока строителей-монтажников, которые будут высаживаться на островах и устанавливать новые, современные, модульные полярные станции. Кроме того, десятка полтора человек, которые, как и мы, относятся к категории «пассажиры», будут заниматься своими делами, и дела эти весьма разнообразные, как и организации, направившие всех этих людей в столь продолжительную командировку. Был среди пассажиров есть и еще один человек, который отправился сюда по своей воле, желая отдать долг памяти Виктору Викторовичу Конецкому, но о нем я узнал далеко не сразу.
Продолжая чисто ассоциативный ряд, перехожу сразу к врачу корабля, которого тоже зовут Виктор Викторович. Хохлов чуть не насильно отвел меня к нему – из-за врожденной отзывчивости моего организма на такое явление природы, как качка. Если верить Джерому Клапке Джерому, большинство сухопутных людей даже не подозревают о том, что болеют страшной болезнью – морской. Я, увы, не отношусь к этому большинству. Точнее отношусь. В общем, о том, что у меня «морская» болезнь, я прекрасно знал с раннего детства. Не то что на каруселях, меня иногда укачивало в трамвае. Правда, с возрастом «болезнь» притупилась, но относительно спокойно качку я переношу только в открытой лодке. Комплекс же неполноценности по этому поводу – будто я сифилисом заразился – преследует меня с большей или меньшей регулярностью в зависимости от обстоятельств. Виктор Викторович попросил описать в двух-трех словах, как у меня проявляются симптомы «заболевания» (неужели бывают варианты?), и с интересом все выслушал. После чего предложил попить по таблетке в день «Циннаризин». Он предупредил, что в отличие от «Драмины» это лекарство обладает профилактическим действием, и принимать его нужно заранее. Блистером с 20-ю таблетками циннаризина Виктор Викторович меня любезно наделил и предложил приходить еще, когда закончатся.
Сегодня же мы познакомились (преимущественно я, поскольку Хохлов и Ястребов успели познакомиться раньше) с капитаном.

Юрий Алексеевич Настеко. Я читал о нем в интернете и представлял себе каким-то другим, более мужиковатым, что ли. Этакий тип моряка от сохи или станка, который фанатично держится служебного устава. Оказалось, что он совсем не такой. Во-первых, довольно молодой. Я думал, ему за пятьдесят, а, по виду, ему не больше сорока пяти. Во-вторых, встретил бы в институте, решил бы, что это ученый, встретил бы в офисе, решил бы, что это менеджер высшего звена.

Его ближайшие помощники – Рудольф Ансарович (дубль-капитан) и начальник АХО Александр Ярославович. С ними пока общения не было. Разговор с Настеко в основном свелся к тому, где в Арктике лучше рыбалка. Сразу как-то возникло ощущение, что у нас с капитаном полное и душевное взаимопонимание и дружба. Он знает, что мы здесь не для дела, а так – порыбачить, и готов участвовать в этом «ответственном мероприятии» всей душой. Впрочем, не теряя лица.
Третьим было знакомство со спасательными шлюпками. Неожиданно зазвонил совершенно школьный звонок – длинный и три коротких, потом снова, и голос по трансляции, которая в нашей каюте не работала, что-то пробурчал про тревогу.
Мы вышли в коридор и увидели, как народ вполне направленно движется в сторону находящейся на главной палубе, перед баком, столовой экипажа. Там все расселись. Начальник экспедиции, Александр Ефимович Дрикер, перечислил пассажиров по списку в то время, как экипаж деловито носился в рыжих спасжилетах туда-сюда по коридорам.


После инструктажа нас всех поделили на группы и каждую повели в другой конец корабля на шлюпочную палубу (она выше всех прочих). Шлюпки представляют собой не деревянные лодки с веслами, а герметично закрывающиеся гигантские капсулы, где все приспособлено для того, чтобы хорошенько помучиться, прежде чем отдать концы.



На выходе из шлюпки я сфотографировал интересного седобородого и седовласого, как мне казалось, полярника. Только через несколько дней я узнал, что это вовсе не полярник, а единственный на судне человек, который не имел от этой поездки никакой корысти вообще. Это был Борис Андреев, самым тесным образом с которым связана тема Конецкого.

 

Tags: Обретение Арктики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments