Весь день «Сомов» идет к Вайгачу. Должны быть завтра, к 9 утра (часовой пояс здесь тот же, что в Москве). Так сказал Хохлов со слов капитана (про Вайгач, а не про пояс). Хохлов время от времени ходит к капитану то ли от скуки, то ли, чтобы мастер про нас никогда не забывал, то ли из желания морально укорить Диму, который изначально наделен функцией массовика-затейника и тамады в нашем маленьком коллективе, но отнюдь не спешит воспользоваться своим завидным положением и быть в курсе всех дел на корабле.
Вчера я засиделся до половины третьего ночи со статьей, соответственно встал только к обеду и вот снова целый день пишу, изредка выходя на обед-полдник-ужин и так, для моциона, на гайд-парк-палубу. Все это время мучаю статью о Петре Боярском.


Просто так затронуть тему ученого и науки для меня совершенно невозможно. И поскольку никаких особо впечатляющих событий за весь день не произошло, а период знакомства с людьми и общей ситуацией в Арктике, где все слишком тесно взаимосвязано (Арктика – это одна большая, очень-очень большая по площади, а не по населенности деревня, где все друг друга знают и в той или иной мере друг от друга зависят), то нутрь мою просто распирает желание отвлечься от судовой повседневности на тему ученых и науки.
Когда-то, уже не в этой жизни, а когда я еще был маленьким и готовился к поступлению в вуз с репетитором по химии (увы мне, но по сему предмету набрать без серьезной «репетиции» проходной бал для поступления на биофак Горьковского государственного университета в нереально далеком теперь 1972 году я был не в состоянии), он (репетитор), уже не помню по какому поводу, заметил, что наук в природе суть две – математика и физика. Химию он с некоторым сомнением отнес к полунаукам, а все прочее естествознание, включая биологию, к недонаукам. Историю и вообще все, что мы называем «науками гуманитарными», он не рассматривал даже как недонауки. Я поинтересовался, что его заставляет так говорить – я то не сомневался тогда, что все это просто слова, эффектные фразы с целью поразить неспелую сознательность увлеченного коллекционированием бабочек недоросля, и не более того: все считают их науками, а он, видите ли, не считает. Оказалось, что я ошибался. Смысл его ответа, понятного и простого, свелся к тому, что только в математике и физике можно построить теоретическую модель, после чего проверить ее на практике. Химия позволяет делать подобные вещи лишь в некоторых случаях, а биология до сих пор находится на стадии сбора и систематизации информации, и никаких моделей там строить нельзя.
Эти его слова, пожалуй, единственное, что осталось в моей памяти от тех «репетиций» до сих пор. Ну, еще формулу спирта, конечно, помню. И убихинона Q, пожалуй. Наверное, поэтому я испытывал комплекс неполноценности в период занятий биологией. Точнее, биохимией, которая в самой меньшей степени из всех «химий» может претендовать на звание полунауки (по классификации моего репетитора).
Сегодня я с ним совершенно согласен. Парадокс биологии состоит в том, что мы до сей поры не знаем ни молекулярного механизма, ни причины, которая заставляет живую клетку удваиваться в размерах и делиться на две себе подобные. Может быть, я много на себя беру, но это, на мой взгляд, основа биологии, ее главная загадка, которая остается неразгаданной по сегодня. Так что тогда говорить о прочей «биологической науке»? Биологи только собирают информацию, чтобы ответить на этот вопрос. То есть занимаются тем, что делали математики со своей тогда еще недонаукой в античные времена, средние века, да и в более поздние исторические периоды. Не стану отрицать, кое-чем современные биологи эмпирически овладели, кое-какие механизмы разгадали и сегодня ими пользуются (и не безуспешно!) в прикладных целях. Но при этом те же генноинженеры, напихивая в клетку плазмиды, далеко не всегда понимают, в каком «контексте» меняют «слова» и чем это может обернуться. Тем более, что генные инженеры зачастую имеют дело не с одной даже клеткой, а с их специфическим комплексом, образующим живой организм или ткань живого организма.
Пусть я и комплексовал процентов на тридцать, но на семьдесят не сомневался, что моя работа в аспирантские годы в Пущине была занятием наукой. Будучи молодым и самоуверенным, главную загадку биологии, которая в большинстве поисковых систем обозначена как проблема «клеточного цикла», я взялся разрешить в рамках модной в начале восьмидесятых «регуляторной роли липидов». Незадолго до этого было показано, что простагландины, очень и очень многое определяющие в организме эукариотическом (то есть таком, в клетках которого есть оформленное ядро с наследственным материалом), грубо говоря, весьма неравнодушны к тому, каков у клетки жирнокислотный состав. А жирные кислоты в клетке преимущественно встречаются не в свободной форме, а в составе липидов (в народе именуемых жирами или маслом, в том числе и постным, если речь идет о растительном жире). Оставалось только взять какой-нибудь быстрорастущий объект, померить содержание разных липидов, свободных и связанных жирных кислот на разных стадиях его роста и покумекать, как изменения их количественного (а еще лучше, если качественного состава), которые несомненно удастся обнаружить, могут регулировать этот самый клеточный цикл. Наиболее удобным в этом отношении объектом могла бы быть какая-нибудь хорошо изученная бактерия, поскольку все ее липиды находятся в клеточной мембране, и экстракция их (отделение от всего прочего) не представляет особого труда. Не буду углубляться в методическую часть работы, которая проведена была на грамотрицательной бактерии Escherichia coli М-17 (из которой состоит «Колибактерин»). Скажу только, что, ничего в общем-то не выяснив, диссертацию я защитил в Институте биохимии им. Баха, опубликовав до этого несколько методических и исследовательских статей в советских и иностранных научных журналах и сборниках. Более того, с моим научным руководителем, профессором Евтодиенко Юрием Владимировичем, по вечерам у него дома под пару рюмок «Столичной» мы почти написали большущую книгу о клеточном цикле E. сoli с многочисленными объемными рисунками ее ДНК на разных стадиях цикла (в таких ракурсах, какие я только мог себе вообразить). И даже какая-то из глав была подготовлена к публикации в «Известиях Академии наук СССР»…
Вот таким незамысловатым образом я подкрался к главному, о чем, собственно, и хотел сказать – что заставляет ученых бросать на полпути так вроде бы успешно начатые исследования? Что заставляет бросать на полку в кладовке, как это сделал я с так и недописанной книгой о клеточном цикле такой маленькой и такой полезной для наших кишечников бактерии, огромный труд, который когда-то так волновал, будоражил и заставлял меня работать не за страх, а за совесть?
Краткий ответ на этот вопрос очень простой: жизнь.
Если же вдаваться в детали, то в моем случае они выглядят не особенно привлекательно, поскольку я «продался» за самые что ни на есть материальные блага. Те, у кого есть азарт любопытства, науку не бросают (хотя приходится встречать много таких «ученых», у кого вообще нет интересов в жизни – просто они ничего другого не умеют делать, а в науке довольно легко сачковать – но в данном случае речь не о них). Значит, у меня этого азарта было недостаточно. Вот, у моего сокурсника по биофаку, Коли Лисина, который одновременно же со мной учился и в аспирантуре в Пущине (только не в Биофизике, а в Институте Белка), исследовательского азарта всегда было в избытке, и он нашел способ продолжить научные исследования, уехал за рубеж и теперь профессорствует в Кембридже. Или в Оксфорде – я все время путаю. Он даже календарь прислал мне с видами Оксфорда (или Кембриджа), чтобы я их не путал, а я все равно почему-то путаю (хотя в календаре есть вид с каким-то красивым мостом, так что, скорее всего, Кембридж).
Когда-то, когда наука должна была стать смыслом всей моей жизни, я увлекался чтением биографий великих ученых (по этому поводу вспоминается анекдот из «Литературной газеты» семидесятых: парень решил, что станет писателем, и начнет хотя бы с писания дневника, после чего в дневнике появляется первая запись: «Пошел в ресторан Союза писателей. Вскоре стали подтягиваться все наши – Нагибин, Казаков, Евтушенко, Вознесенский…»), и буквально настольной моей книгой скоро стала «Физики шутят» (помню, тогда «Молодая гвардия» издавала научно-популярную серию «Эврика»). Так вот, там я вычитал другой «анекдот». Однажды некий математический или физический академик спросил о своем ученике, которого давно не видел – где, мол, он обретается. Ему сказали, что тот бросил заниматься наукой и стал писателем, пишет теперь научно-фантастические романы.
- Логично, - ответил на это академик. – Для того, чтобы заниматься математикой, ему явно не хватало воображения.
Как ни обидно это понимать, но променять науку на литераторство, «прикладную науку» или «гуманитарную науку» и в самом деле может только человек с недостатком воображения. И как-то услышав Задорнова, который «с болью в душе» рассказывал о том, как его «вынудили» уйти из науки, я понял, насколько глупо выгляжу сам, когда пытаюсь объяснить причину ухода из науки не своей несостоятельностью, а обстоятельствами, которые мы все привыкли называть «жизнью». Когда виню кого угодно, только не себя.
Что еще подразумевается под словом «жизнь»? Когда я заканчивал аспирантуру, в Институте биофизики АН СССР не было свободных ставок, и Евтодиенко нашел мне место у своего хорошего знакомого в Институте микробиологии все той же АН СССР, все в том же Пущине-на-Оке. Мне светила зарплата порядка 100 рублей, многолетняя очередь на двухкомнатную квартиру и не менее многолетняя очередь на получение садового участка, возможностью получения которого каждый бредил тогда в не меньшей степени, чем возможностью приобретения «Жигулей». И главное, пришлось бы заняться совершенно другими исследованиями – энергетическим обменом анаэробных бактерий, что меня интересовало тогда не больше, чем сегодня бездомных собак беспокоит поломка андронного коллайдера. Возвращение во ВНИИ прикладной микробиологии (институт, куда я получил распределение после окончания ГГУ и откуда ушел в академическую аспирантуру) сулило скорое получение трехкомнатной квартиры, скорое повышение по статусу вплоть до заведующего лабораторией, мгновенное получение садового участка и короткую очередь на машину. А главное, зарплату почти вдвое более высокую, чем в академии. Единственное, с чем следовало смириться, это с прекращением научной работы вообще (не знаю, как обстояли дела с наукой в других прикладных институтах, в нашем это была полная фикция).
Я выбрал ВНИИПМ, продолжая еще лет шесть-семь верить в то, что смогу заняться еще и научными исследованиями. А когда, получив лабораторию и наладив препаративное производство одного диагностикума, был вынужден уйти из института в начале 90-х из-за ссоры с начальником отдела и директором, то без всякого стеснения уговаривал самого себя: такова жизнь…
Когда-то из книги Стругацких «Понедельник начинается в субботу» сделали телесказку «Чародеи» - про любовь. Для нас, поколения студентов 60-80-х годов, эта книга была сказкой про науку. И даже не сказкой, а иносказательным кодексом научной морали, нравственности. А в Институте биофизики (который на самом деле, насколько мне известно, и являлся прототипом НИИЧАВО) эта книга была некой символической библией и торой в одном лице – понять ее могли только члены «академического братства». Я (не жизнь заставила, а я сам, по своему выбору) променял его на материальные блага, и мне остается только смириться с этим.
Тот, кто не соскучился дочитать до этих строк, вероятно, задаст про себя вопрос: автор, это ты к чему вообще тут исповедоваться-то надумал?
Ответ мой будет прост: я хотел рассказать не на чьем-нибудь чужом, а на собственном примере, как это бывает, когда люди из науки уходят. А зачем нужно было это рассказывать? Затем, что в почти фантастической (и читатель в этом убедится дальше), совершенно невероятной для обычного человека биографии Петра Боярского есть один момент, который показался мне как раз понятным и в чем-то близким. Тем же, кто не бросал занятий наукой, этот момент может показаться напротив совершенно необъяснимым.
Впрочем, я начинаю разгадывать загадку, которую еще не загадал.
Из краткой аннотации, которую можно найти в Википедии и некоторых других справочниках более материального и менее враного характера известно, что «Петр Владимирович Боярский, ученый, писатель, общественный деятель. Начальник и научный руководитель Морской арктической комплексной экспедиции (МАКЭ), заместитель директора Российского НИИ культурного и природного наследия имени Д.С. Лихачева, президент Фонда полярных исследований, главный редактор издательства «Европейские издания – Paulsen», представитель от России в Международном комитете полярного наследия (IPHC) ИКОМОС, член президиума региональной общественной организации «Московский Союз Новоземельцев», почетный полярник, доктор исторических наук, кандидат физико-математических наук, тренер и судья республиканской категории по конному спорту».
Большую часть из тех, кто это прочел, почему-то удивляет последнее – конный спорт. А, по-моему, как раз ничего особенно удивительного в этом нет, и тот факт, что Боярский стал тренером и судьей республиканской категории, говорит о том, что Петр Владимирович очень последовательный человек и даже увлечения доводит до уровня профессионализма.


Лично мне сложнее понять, почему он является кандидатом физико-математических наук, а доктором – исторических.
Родившийся 21 апреля 1943 года в Москве, Петр Боярский в1966 году окончил Московский инженерно-физический институт по специальности нейтронная физика и физика атомных реакторов. Вот уж где наука, так наука! Без комплексов и экивоков!
Три года проработал на ускорителях и реакторах, стал автором (как это обычно и бывает – в соавторстве с коллегами) ряда статей по нейтронной физике. Затем и кандидатскую защитил. Казалось бы, человеку дан зеленый свет в самой модной, самой престижной области науки тех лет…
Разве не поразительно то, что после защиты диссертации Петр Владимирович бросит физику, потом около года проработает… редактором в Главной редакции физико-математической литературы издательства «Наука», а с 1970 по 1984 год – научным сотрудником… Института истории естествознания и техники имени С.И. Вавилова РАН. Может быть, это говорит как раз о непоследовательности Боярского? Но в 1984 году он не возвращается к атомной физике, а продолжает активно трудиться на вновь выбранном поприще, становится руководителем отдела памятников истории и культуры Российского института культурологии Министерства культуры РФ и РАН.
В биографии Боярского есть такой факт – будучи студентом второго курса, он познакомился с писателем Вениамином Кавериным, который известен большинству читателей как автор романа «Два капитана». Каверин стал наставником студента в литераторском творчестве. И, насколько мне известно из разговоров с Петром Владимировичем, виновником зарождения у юноши интереса к Арктике. Второй курс – это примерно год 62-ой, и вот в 1986 году Боярский создал и возглавил в институте культурологии сектор исследований… Арктики. Получается, что больше двадцати лет он шел к тому, чтобы реализовать мечту своей юности. С конца 80-х уже 24 года Боярский руководит комплексными полевыми исследованиями МАКЭ на островах и архипелагах Арктики. Разумеется, за это время им было сделано очень многое, в том числе написаны многочисленные статьи и ряд монографий.
Для меня вопрос о том, что стало причиной такой кардинальной перемены в жизни Боярского, так и остался неразрешенным. То ли «жизнь» заставила (как это случается, я описал выше), то ли всеми поступками этого человека двигала юношеская мечта, которая как раз и победила вопреки тому, к чему вела дело «жизнь»?
Сейчас Петр Боярский пишет биографическую книгу, и, очевидно, в ней удастся найти ответ на этот вопрос. Мне очень хочется, чтобы он был таким¸ который объяснил бы, как и почему Петр Боярский ушел из физики и стал в конце концов в Арктике «звездной величиной».

Когда пишешь о том, что уже прошло, всегда хочется нарушить хронологию изложения и сказать по тому или иному поводу о том, что было после, буквально через несколько дней или недель, как менялись мои представления о человеке, о событии. Вот и теперь меня подзуживает рассказать о нескольких беседах с Петром Владимировичем, в которых его судьба открывалась с самых невероятных сторон. Но, боюсь, что и так много написал для одного раза.

Как близится сдача номера, так возникает цейтнот. И я не смогу себе позволить писать "Обретение Арктики" аж до следующей недели. И, как обычно, в эти дни оказываюсь перед необходимостью ехать куда-нибудь. Злюсь. И еду. А потом радуюсь, что поехал, потому что увидел друзей, познакомился с новыми людьми. И еще потому, что поездку в более свободное время так и откладывал бы, откладывал бы...
В Латвии хватает друзей, в Латвии хватает воспоминаний. В пятницу гулял по Риге. Она изменилась за последние шесть лет.







Эта самая "Лайма" (с часами) - последнее действующее производство в Латвии. Это кондитерская фабрика, не имеющая отношения к Вайкуле. Мужик на крыше, укладывающий черепицу, поразил тем, что работал безо всякой страховки. А музей оккупации Латвии не вызвал никакого желания зайти в него.
В отличие от Домского собора.



В Домском соборе не был с 1976 года. Тогда слушал органные произведения семьи Баха в исполнении Гарри Гродберга. А сейчас даже вспомнил место, где сидел в прошлый раз. И еще оказалось, что в соборе есть внутренний дворик, о котором я не знал. И в нем растут яблони.



Ну, и конечно был кабачок, ужин с серым горошком и супом в хлебе. И все такое...

Спустя два месяца после возвращения я все еще живу Арктикой, а реальная жизнь в это время бурлит под ногами, и прежде чем начать свой мемуарий, не могу удержаться от того, чтобы не рассказать о случившемся намедни. Зашел в киоск с собакой. Муху пускают везде, и даже если кто-то из покупателей возразит, что с собакой, мол, нельзя, продавцы или другие покупатели хором отвечают ему: «Это не собака, это Муха». Так вот, захожу в киоск, и Муха начинает демонстрировать молодой девчонке-продавщице чудеса сообразительности, выражающиеся в как бы скромном поведении, в счастье лицезреть продавщицу и прочем таком, что должно эту продавщицу растрогать до умиления и вынудить угостить собачку семечками. Каждый раз при этом я слышу о том, какая Муха умница. А тут вдруг вспомнил анекдот и возразил с ходу:
- Да какая она умница. Дура набитая. Из трех партий в шахматы проигрывает мне две.
Надо было видеть лицо девушки, когда она с удивлением и даже недоверием посмотрела на Муху и произнесла тихо:
- Надо же…

Жаль, что Муха не играет в шахматы, а то они стали бы достойными соперниками. Конечно, если бы Муха время от времени поддавалась.

 

Обретение Арктики. 17 июля

Продолжаю пить циннаризин – по таблетке ежедневно. Не исключено, что именно это и является причиной моей качкоустойчивости, которая обнаружилась после ужина, когда снова стало пошатывать – пароход полным ходом двигался между материком и Колгуевым к Вайгачу. А я не валялся в койке, а натурально писал в дневник, сидя на диванчике! Надолго ли меня хватит?
Но возвращаюсь к утру сего дня, чтобы рассказ, руководствуясь здравым смыслом, начался с того, что было после завтрака, а не после ужина. Так вот после завтрака, как и планировалось, состоялся вылет на «рыбалку» (в кавычках потому, что собственно рыбалки не получилось из-за отсутствия в реке рыбы).
На вертолетной площадке сквозил ветер, и это обстоятельство совсем не стимулировало к нудизму.

Если на «Сомове» можно было укрыться, то на берегу, продуваемому всеми ветрами во всех направлениях, должно было быть просто мучительно трудно выжить. Смекнув, что вот она, Арктика, и дает теперь себя знать, я мудро одел поверх легкой куртки, заправленной в полукомбинезон, теплую, непродуваемую куртку для зимней рыбалки. И сразу почувствовал себя непродуваемо и комфортно.
На борту МИ-8, направлявшегося на полярную станцию с грузом, собралось человек десять со спиннингами.

Среди рыболовов-любителей оказались капитан со всеми своими помощниками, которые не несли вахты, два заядлых и умелых рыболова-матроса и наша троица. В нескольких минутах лета вертолет всех высадил, собственно, даже не присев как следует, и сразу пошел дальше, пообещав вернуться часа через два.

Едва поднятый его лопастями ураган стих, и мы остались наедине с дикой природой, как она накинулась на безобидный наш десант стаей жестоких северных комаров.

Правду сказать, настроены насекомые были довольно миролюбиво, особенно после того, как некоторые опрыскали «Москитолом» открытые части тела. Признаться, частей этих было не слишком много. Я так вообще в двух куртках и зимнем полукомбезе практически не замечал это ничтожное отродье вурдалаков.
Светило вовсю солнце. Ветра не было совсем – куда-то он делся. С внешней стороны моей куртки воздух быстро разогрелся градусов до шестидесяти-восьмидесяти. Я думаю. А под куртками тело начало интенсивно плавиться. Зимнюю пришлось снять и зафиксировать на рюкзаке – арктический холод не спешил поражать моего воображения. Было даже жарковато. Точнее, невыносимо жарко, и после нескольких шагов я взмок.
Довольно ровная поверхность тундры недалеко от места десантирования проваливалась метров на пятьдесят широким кратером, внизу которого поблескивала речка.
 
Народ навострил удочки и заспешил к воде, я навострил камеры и… задумался. Видеосъемка второстепенна по отношению к фотосъемке, поскольку главное – собрать материал для журнала о том, как мы порыбачили, то есть пофотографировать нас. А мы – это Хохлов, Дима и я. Дима, не успел я оглянуться, уже куда-то скрылся, так что пришлось догонять Хохлова, который тоже заспешил в непонятном направлении, вроде как направился вертолет догонять. Скоро его намерение стало понятным и мне. Дело в том, что река, конечно же, не в кратере плескалась, а прорыла себе глубоченный овражище, извивавшийся змеей по тундре. Одно из колец этой «змеи» я принял за кратер, а Хохлов заспешил к другому кольцу, чтобы, облавливая его, как раз вернуться через пару часов к месту высадки.
Как все тундры, не доходящие до 70° с.ш. (сужу, разумеется, о тех, которые мне приходилось видеть), канинская была травяниста повсеместно, а по склонам сопок и оврагов просто шокировала богатством растительного мира.

К земле плотно припала карликовая березка со своими копеечного размера жесткими листиками с мелкозубчатым краем. Переплетясь ползучими стволами в плотную сеть, росла ива с лопоухими, мягкими листьями оливкового цвета, образовав непроходимые заросли высотой по пояс. Склоны поросли чемерицей, цвели купальница (такая же желтая и высокая, как у нас, в Подмосковье, с такими же крупными цветами), колокольчик очень похожий на персиколистный, герань (и само растение, и цветочки пожиже, чем у среднерусской луговой герани), лук, очень редко, но все-таки попадался одуванчик, почаще – незабудка.
  
 
Разумеется, цвела морошка. 
 
Встречалось много других цветов, названий которых я, по склонности своей к лени, упомнить со времен занятий по ботанике не удостоился.
Речка с каменистым руслом, с глинистыми и песчаными берегами, с прозрачной водой по колено в самом глубоком месте текла не особенно быстро, словно отдыхала после недавнего паводка.
 
Занятый поисками видов для съемки, я не бросил ни разу спиннинг. Хохлов же (а как потом выяснилось) и остальные секли воду в самых разных местах и направлениях с одержимостью графа Монте-Кристо.

Как-то никто не догадался подумать, что «не сезон еще», а подсказать – Кузьмича под рукой не оказалось. В результате – ноль. Увы, рыба в местных реках «носит сезонный характер» и поймать ее можно только тогда (кто бы мог подумать!), когда она есть в реке. То есть, когда зашла из моря на икромет в пресноводные стремнины. Что случается на Севере не раньше конца августа.
Подъем к месту высадки оказался несколько утомительнее спуска, но все-таки оказался, и вертолет, кстати, не заставил себя ждать – сел чуть не на головы нам, метрах в четырех от меня и в двух от ближайшего к нему человека – лопасти крутились прямо над нами. Кстати, хотя это и не положено – бывает, что лопасти кренятся, едва не доставая до земли, – ветродуя непосредственно под садящимся вертолетом совершенно никакого нет.
Еще на реке, наблюдая двух гусей, время от времени круживших над нами, я решил поставить на фотоаппарат длиннофокусник, и в ту же секунду почувствовал себя примерно так, как парашютист, понявший, что надел вместо парашюта рюкзак. Кофра с объективом не было! Дело в том, что перед самой поездкой я получил в представительстве «Nikon» фотоаппарат D80 и два переменника к нему – 18-135 мм и 70-300 мм. Так вот последнего вместе с кофром и не было. Кофр, предложенный «никоновцами», меня не устроил своей маловместимостью, и дома я приспособил под всю аппаратуру кофр от объектива МТО-500 – в него влезали кроме фотоаппарата оба объектива и даже видеокамера с запасными кассетами и аккумуляторами.
Позволю здесь себе небольшое отступление. Кофр из-под МТО-500 тоже оказался весьма неудобным – мало того, что слабенький ремень все время рвался в местах крепления, так еще и смена объектива превращалась в поиск зажигалки в дамской сумочке – все приходилось вынимать или перекладывать с места на место. А ждать, когда я наконец буду готов, не хотели не только птицы и звери, но и люди демонстрировали все признаки нетерпения, словно желание облегчить мочевой пузырь прочно ассоциируется у них с видом фотографа. В конце концов я пришел к выводу, что оптимальным был бы специальный жилет под фото- и видеоаппаратуру с держащими форму карманами на животе. Недавно эту идею предложил воплотить чебоксарской компании «ХСН». Остается дождаться опытного образца и испытать.
Но я отвлекся от неприятных воспоминаний. Так вот, стоя среди приветливой в это время года тундры Канинского полуострова, я интенсивно вспоминал, где мог оставить кофр. Кажется, на сиденье вертолета... Или на земле, на месте высадки? Выбравшись из «кратера», все внимательно осмотрел, но кофра не нашел. Значит, в вертолете. Забрался в него и принялся искать эту ставшую такой желанной кожаную коробку, но к ужасу своему не увидел ее и там. Мир покачнулся и рухнул. Почти рухнул. Подошел к летчикам, а вертолет тем временем закрылся, и мы взлетели. И о чем я их попрошу? Чтобы снова сели? Да и не было там, на земле кофра. Что делать? Ладно, что придется платить за объектив тысячу-полторы долларов (что, признаться, тоже не действовало успокаивающе), так еще экспедиция только-только началась, а я остался без длиннофокусника. Метался минуты три, чего только не передумал. Вдруг Александр Ярославович показал мне на стоящий рядом с ним кофр – его просто удвинули при посадке подальше – не эту ли коробочку я ищу?
У-ф-ф-ф-ф! Отлегло.

Как выяснилось позже, все могло быть значительно хуже – кофр просто могли выгрузить на полярной станции вместе с другим оборудованием, но, посоображав, вертолетчики не стали этого почему-то делать.
Возвращение на «Сомов» было таким же быстрым, как перелет к месту рыбалки.
После обеда решили взять интервью у Петра Боярского. Каюта Петра Владимировича, совершавшего на этот раз 24-ю экспедицию в Арктику, располагалась на верхней палубе, почти над нами, и несколько отличалась от нашей по площади. Она состояла из двух комнат, одна из которых, довольно просторная, служила кабинетом, а другая – спальней. Такой контраст с нашим казематом вызывал легкое чувство зависти. Не более того. Во всяком случае, у меня.

Хохлов сразу взял быка за рога и принялся выяснять, насколько серьезно Боярский увлечен охотой и рыбалкой. На что Петр Владимирович с необычайным спокойствием отвечал, что он не рыбак и не охотник.

Еще несколько попыток уточнить, какая именно охота или рыбалка Боярскому нравится больше, совсем было завели беседу в тупик, но тут вдруг у Петра Владимировича возник случай зацепиться за тему освоения Арктики, ее истории. Об этом он говорил с удовольствием. Среди прочего рассказал о своем проекте национального парка «Русская Арктика», о древних святилищах ненцев на Вайгаче, о самих ненцах, у которых пьют даже дети. Рассказал о своих книгах и книгах издательства «Паульсен», главным редактором которого он является. Пару раз нас прерывали. Зашел сначала юноша, которого Боярский назвал Маратом (как я узнал впоследствии, это был композитор Марат Файзуллин), а потом девушка по имени Наташа (писатель, телеведущая в прошлом Наталья Кулагина, о творчестве которой можно много интересного узнать на ее сайте www.nataliakulagina.ru и особенно в blogs.mk.ru), которой что-то потребовалось уточнить про фотоаппарат Боярского, которым она что-то где-то снимала.
Марат буквально парой фраз перекинулся с хозяином каюты – оказалось, что он пишет музыку, и уже успел что-то написать и где-то это будет впервые исполнено, но Хохлов не дал им договорить, сделав агрессивную попытку уйти от начатой Боярским темы снова к охоте или, на худой конец, к рыбалке. Наташа с другой девушкой северокавказской внешности снимала трех женщин из то ли строителей, то ли сотрудников экспедиции, которые посвятили себя Арктике. А поскольку кавказская подруга Наташи оказалась визажистом (гораздо позже я узнал, что зовут ее Эльнара), она на лицах этих женщин нарисовала то ли обои Петродворца, то ли признаки крайней стадии перелома основания черепа и нарядила то ли в свадебные платья, то ли в бальные пачки. Эта фотосессия, по идее, должна была стать концептуальной частью неигрового фильма о женщинах Арктики, который они вдвоем с Натальей снимали. Выяснилось, кстати, что они участвуют в съемках еще и художественного фильма по наташиному сценарию. Владимир Пасичник – молодой парень, сидящий за нашим столом в кают-компании, режиссер этого фильма. Боярский рассказал, что Владимир – режиссер фильма «Путь» (его реклама прошла чуть не по всем телеканалам как раз перед нашим отъездом). Еще в группе Боярского два «телевизионщика» (Роман и Виктор), которые снимают  вообще все подряд – и для телефильма о походе «Михаила Сомова», и для художественного фильма, и еще не знаю для чего. Вообще, кто из них всех чем был занят и как они все очутились в составе МАКЭ (Морской Арктической Комплексной Экспедиции), много лет уже возглавляемой Боярским, для меня полностью и сейчас не вполне понятно.
Кстати, пришло, кажется, время еще для одного отступления. Даже скорее замечания по поводу. Знакомство с каждым из этих людей, узнавание о том, что все они и в самом деле люди необычные, происходило постепенно, и сейчас мне не хотелось бы торопить события, сразу выговорив все, что мне о них известно теперь.
Вообще интересная собралась компания у этого Боярского. Все, включая его, писатели, музыканты, творческие люди, корабельная богема, и Петру Владимировичу все это, по-моему, очень нравится. Он с удовольствием рассказывал о том, что в этой экспедиции во время высадки на острова они ничего копать не будут, просто походят, посмотрят…
Правда, было у меня и некоторое разочарование. Перед поездкой я прочел книгу «Охотники за мамонтами», повествующую о том, как в Восточной и Западной Сибири в конце XIX века были обнаружены останки ископаемых мамонтов, шерстистых носорогов и прочего палеозоопарка вместе со стоянками первобытных людей. Я, честно сказать, думал, что Петр Владимирович занимается палеолитом – открытие палеолита в Арктике могло бы стать сенсацией всемирного значения. Оказалось, что я ошибался.
Так или иначе, но совместными усилиями нам удалось извлечь из обширной информационной базы академического мозга Боярского кое-что полезное для нашего зацикленного на охоте и рыбалке журнала. Забегая намного вперед, хочу сказать, что текст интервью был отредактирован и дополнен Петром Владимировичем и оно будет опубликовано в ближайшем номере «Сафари» (№ 1/2010), который выйдет уже в начале декабря.
Запись эту пора уже заканчивать, и думаю, что, пожалуй, стоит сказать о том, что на остров Колгуев мы не заходили, хотя там есть полярная станция. А поскольку мне не удалось его пока увидеть, все мои представления о нем сводятся к этой старинной гравюре.

 

 

Совершенно спокойно проснулся от монотонного скрипа деревом по дереву, увидел за иллюминатором валы воды, почти поднимающиеся до палубы, и совершенно спокойно ощутил, что меня не укачивает. Меня не укачивает во время качки! Ужас как не хотелось вставать, хотя вставать очень даже хотелось…
В конце концов, встал и ужасно об этом пожалел. Смог добраться до туалета походкой торопящегося на важную встречу делового человека (и с тем же сосредоточенным выражением на лице), вернуться и снова забраться на полку. Как только улегся, тошнота прошла. Оказалось, что в лежачем состоянии я не чувствую качки. То есть, не чувствовать ее невозможно, но меня совершенно при этом не укачивает! Это было очень счастливым открытием – способ спасения от шторма найден! Впрочем, такое спасение связано с невозможностью заниматься какими-либо делами. Я мог только лежать – на спине, боку, животе, но не мог подняться. Впрочем, лежа я совершенно спокойно мог читать, и в этом смысле качка случилась как раз вовремя. Хохлов и Дима, как самые расторопные, понадоставали у пассажиров разных книжек про Арктику, и теперь появилась возможность почитать их неспеша, узнать поподробнее о тех местах, где мы находились. Попытки познакомиться с подобной литературой дома нельзя назвать очень уж успешными. То есть, я заставлял себя вчитываться в текст, но когда он начинал пестреть географическими названиями с той же непосредственностью, с какой домохозяйка ориентируется в своей кухне, в моем воображении возникали некие абстрактные земли Севера, и все описываемые в книгах острова или материковые территории оказывались похожими друг на друга как две таблетки «Циннаризина». Счастлив тот человек, который имеет возможность находиться в тех местах, о которых в данный момент читает. Если его не укачивает, конечно…
Разумеется, не пошел не только на завтрак, но и на обед. Пришлось есть «Grizzon» – это кусочки сублимированной говядины со специями в герметичной упаковке. Что-то среднее между пастормой и билтонгом (я понятно объяснил?). То есть, это сначала я так думал, что «пришлось есть», а как въелся, очень даже понравилось. Просто изумительное на вкус мясо! Реальный выход в смысле пропитания для людей с таким же слабым вестибуляром, как у меня.
Рекламная пауза: Всем! Всем! Всем! Кто отправляется в морское путешествие и страдает при этом морской болезнью, берите с собой «Grizzon». Это спасет вас от голодной смерти, поскольку поглощать можно такую штуку в любом положении, даже вися вверх ногами. Пишу это не потому, что нам в экспедицию таких пакетиков насовала не один десяток компания-спонсор (у нас много чего было и от других спонсоров), а потому что действительно понравилось. Забегая вперед, скажу, что еще о некоторых протестированных предметах в дальнейшем выскажусь (понравилось-не понравилось) – без всякой пользы себе, а токмо справедливости для.
Все, на что меня хватило в течение дня, это подняться пару раз в туалет, выскочить на палубу с видеокамерой и фотоаппаратом, поснимать бесноватое море, которое на снимках получилось не таким уж и суровым.

Нельзя сказать, что все это я сделал в один присест. После каждого двигательного подвига приходилось стремглав возвращаться в лежачее положение.
Зато Хохлов и Ястребов чувствуют себя совершенно уверенно. Съели по одной-две таблетки от укачивания где-то в полдень, и весь день куда-то ходили, что-то делали, с кем-то общались. Вот я впадаю в забытье, они дружно и весело шутят по поводу того, что я, слава богу, не блюю еще, и куда-то исчезают. Я засыпаю, грохочет дверь – они уже вернулись и что-то обсуждают по поводу того, как стать другом поварихи, кастелянши, старпома, перпома, вторпома и такдалеепомов, а с ними начальника экспедиции и прочих нужных людей на корабле. Я начинаю читать, а они, обсудив последние новости – кого качка конкретно нахлобучила – снова скрываются.
Сколько раз я читал о морской болезни, сострадал тем, кого она мучила, завидовал тем, кто ей совершенно неподвержен. Вот, казалось бы, такой прославленный путешественник как Нансен, должен бы был просто не обращать внимания на подобные пустяки. Так нет же, в своем дневнике он пишет: «Страдая морской болезнью, я стоял на капитанском мостике, то отдавая дань морским богам, то приходя в ужас за участь лодок и команду». Мой хороший знакомый, Толя Жилкин, много лет назад служил в военном флоте и страдал от качки, как и мы с Нансеном. Но со временем, как он говорит, привык к ней. Только во время качки голова становилась чугунной. «Тяжелой, что ли?» - спросил у него другой мой приятель. «Нет, просто чугунной», - ответил Толя. А у Конецкого по поводу качки есть рассуждение в том смысле, что качка дело неприятное, но никто от нее еще не умирал. И тут же он возражает сам себе: оказывается, был в практике службы такой случай, когда, не выдержав множественных рвотных рефлексов, у одного из членов экипажа остановилось сердце…
Странно, но мысли о том, что зря я со своим вестибулярным аппаратом вообще отправился в эту поездку, ни разу не возникло. Немного только пугало будущее – как часто придется терпеть такое состояние? Если меньшую часть пути, то ладно. Но если большую…
Кстати, я еще не рассказал, как возникла и медленно, но верно реализовалась сама идея поездки. У нас в журнале есть такая рубрика «Гость редакции». Началась она с Черномырдина, продолжилась Ястржембским, а потом кого только не побывало в нашей «Диалог-гостиной». Два года назад гостем оказался Амирхан Магомедович Амирханов, в свое время чиновник очень высокого уровня в Минприроде. Несколько неожиданно для меня Хохлов и спросил его по поводу того, как бы побывать на Новой Земле. Амирханов вызвался помочь с организацией такой поездки. Точнее, обещал организовать необходимые для нее документы, а как потом выяснилось, дело это не самое простое. Взять все под контроль Хохлов предложил мне. Я, не имея даже приблизительного представления о том, когда и как можно попасть в Арктику, позвонил Амирханову только в конце лета, и мы попросту опоздали в том году. В следующем все переговоры с Амирхановым было поручено вести Диме Ястребову, который, восприняв такой вояж как нечто неосуществимое на практике, не стал слишком забивать себе голову. В конце концов, за дело взялся сам Хохлов, благодаря чему в конце апреля нынешнего года стало известно, что есть несколько вариантов экспедиции. Первый – двухнедельная туристическая поездка на атомном ледоколе на Северный полюс, которая обойдется каждому примерно в 20 000 евро. Этот вариант отпал, когда Хохлов не успел еще выговорить наименование валюты. Второй – заброс на Новую Землю военным самолетом дня на три и возвращение им же обратно (по разным причинам этот вариант отпал несколько позже). И третий – полуторамесячное (обернувшееся для нас двухмесячным, а для оставшихся до конца - трехмесячным) путешествие на судне Гидрометеослужбы, осуществляющем северный завоз. Причем последнее – с высадками на берег, большой вероятностью охоты и рыбалки, а также посещения всех архипелагов и многих островов западного сектора российской Арктики. Этот третий казался самым заманчивым! Вот только как сделать два номера журнала за два оставшихся до отъезда месяца, если как раз столько времени у меня уходит на один? Торопить с ответом Хохлов не стал. Предложил подумать. Как обычно, секунд пять. И я ответил то, что мог ответить в тот момент: попробую, но обещать не могу. Дело закрутилось – теперь Ястребов готовил письма в разные управления погранслужбы для получения разрешения на сход на берег в пределах пограничных территорий. Разные потому, что до Таймыра погранзоны принадлежат управлению в Москве, а дальше – управлению в… Курске. Возня эта еще та. Например, письмо в Минобороны с просьбой на высадку в районе новоземельского полигона вернулось с отказом. Разрешение из Курска пришло, когда Дима уже уехал в Архангельск, то есть выйди «Сомов» в рейс вовремя, мы остались бы без разрешения, и тогда прощай высадка на Северной Земле, Таймыре…

Хохлов стал не только инициатором поездки, но и оплатил ее. Судя по той ведомости, что на прощание выдал Александр Ярославович, начальник АХО «Сомова», затраты на жизнеобеспечение каждого из нас составили по 10 500 рублей. Еще были выкуплены 2 часа вертолетного времени (порядка 140-160 тысяч), приобретены билеты на поезд и самолет, а также сделана в Архангельске упомянутая выше закупка того-сего из вещей и кучи продуктов, включая два ящика водки, четыре ящика пива, несколько бутылок дорогих коньяков, виски и текилы. Надо сказать, что подавляющее количество алкоголя не было употреблено нами, как можно подумать, в себя, а пошло на разного рода подарки.
Нетрудно догадаться, что я успел-таки сделать к июлю два номера «Сафари» (почти два номера – в октябрьский вошли еще несколько статей, написанных во время экспедиции). Разделение труда во время рейса было следующим – Хохлов делает то, что ему вздумается, Ястребов организует высадки на острова и материк, а также готовит кресты к установке, я пишу, фотографирую и, как решено было в последний момент перед отъездом, снимаю на видео. Сам себе я добавил к этому несколько статей, которые следовало отредактировать, взял заготовки к новой книге «Смешных и печальных историй…», чтобы расписать их в законченные рассказы, взял для доработки роман «Проклятое наследие» и бумагу с акварелью для рисования видов, способных лаконичною красотою своею привлечь мой разборчивый взор.
И вот теперь лежу и слушаю скрипы, потрескивания, удары чего-то деревянного по чему-то железному, стук двигателя, изредка шум атакующей борт волны (наша каюта с подветренной стороны). Все скрипит, словно кто-то раскачивается на старых досках старого пола, двигает туда-сюда дверью с несмазанными петлями, постоянно стучит в разных местах то кусочком проволоки по пластиковым стенам коридора, то поленом по металлическому борту. Шторм, даже такой слабенький, как сегодня – в пределах 4 баллов, заставляет весь пароход исполнять нечеловеческую, довольно однообразную, скрипучую кантату в течение многих  часов. Многих, многих часов...
В очередной раз вернувшись в каюту после переговоров с капитаном, Хохлов вдруг сообщил, что мы проходим Горло Белого моря, а завтра утром вылетаем на рыбалку. Он стал собираться, потом намекнул открытым текстом, что завтра времени на сборы не останется – надо собираться и мне. Я уже понял это, и попытался заставить себя что-то сделать. Как только Хохлов вышел, я встал, пересел на диванчик… вытащил чемодан… порылся в нем… посидел без движения, повесив голову на грудь, с закрытыми глазами минут пять… пошевелился… угадав момент, когда судно зависло, достал перчатки…
В море были волны, в голове была качка.
Так проходили сборы – я замирал минут на пять-восемь, дожидался, когда судно, покачавшись, займет более-менее устойчивое положение, делал стремительно несколько движений, доставая и запрятывая вещи, потом снова ждал и снова «собирался». Как ни странно, удалось уложить маленький рюкзачок. А потом даже подняться с мужиками на следующую палубу, в лабораторию. Вчера нам разрешили пользоваться одной из давно уже неиспользуемых по прямому назначению лабораторий в качестве склада. Там мы убрались, разложили вещи, пробно надули капитанскую лодку, которую Настеко любезно предоставил в наше пользование, и повесили снаружи на двери свой замок.
Поскольку нормально разобраться с вещами после заселения на судно все еще не получилось, я плохо представляю, где какие шмотки находятся. В лаборатории, например, сказались сапоги, которые завтра понадобятся. Там же были обнаружены и немаловажные для завтрашнего дня шерстяные носки. Да и прочая дребедень.
А носки, как и теплая куртка с полукомбезом, понадобятся завтра наверняка, поскольку посреди ночи я проснулся от холода – спал по-прежнему под одним покрывалом. Оказалось, что Хохлов тоже замерз и ночью закрывал иллюминатор.
К вечеру, около семи, шторм вдруг закончился. Как-то совсем быстро закончился, и сразу стало легко. Буквально пять минут назад меня еще мутило, а тут уже готов идти ужинать. И поужинал. И на палубу вышел, куда выкатили все, хотя целый день, как говорили Хохлов с Ястребовым, никого на пароходе не наблюдали – народ прятался по каютам. На палубе стало еще холоднее.

Судя по всему, качка настигла «Сомова» в горле Белого моря. Если не ошибаюсь, некогда Белое море было озером, и Кольский полуостров соединялся с материком в районе между Двинской и Мезенской губами. Образовавшаяся со временем водная перемычка между Белым и Баренцевом морями, надо полагать, относительно неглубока (хотя лоции Белого моря я не видел), но приливно-отливной процесс делает это пространство (и его продолжение вплоть до Канина Носа) совсем непростым для судоходства. В первом томе «Моря Советской Арктики» Владимир Визе пишет: «О существовании в горле Белого моря стремительных приливно-отливных течений известно каждому помору. Тем не менее, эти течения долго оставались неизученными, вследствие чего аварии судов были обычным явлением. У северных моряков горло Белого моря получило нелестное прозвище «кладбища кораблей». В 1222 году незнание течений явилось причиной гибели здесь первого судна; после этого на протяжении семи столетий не было сделано ничего, чтобы обезопасить плавание…». Упоминание Владимиром Визе 1222 года не случайно – это первое более или менее достоверное (из исландских саг) известие о гибели в горле Белого моря корабля дружинника норвежского короля Хакона – Ивара с Залива, который, как и большинство его предшественников-викингов «убил множество народа, опустошил страну и взял несметные богатства». Странно было бы, если бы археологи или кладоискатели до сих пор не попытались достать со дна этого пролива то, что там вполне может лежать до сих пор. Хотя ничего такого о поисках сокровищ в горле Белого моря я не слышал.
В виду берега полуострова Канин «Сомов» бросил часов в семь вечера якорь.

Смотрели на него (на берег, конечно, а не на якорь) в бинокль и просто так, без бинокля. Бинокль вынес на палубу я, но сразу подошли несколько человек, которым было гораздо интереснее меня знать, что там, на Канине делается.

Один увидел что-то красное в низу ложбины. Другой спрашивал его с грустным видом: не видит ли он строений. Один строений не видел, говорил, что белые пятна снега, которые заметны и невооруженным взглядом, это пятна снега. А-а-а-а, - говорил другой, - а то я слышал, что здесь есть строения. Не-а, белые – это не строения, - настаивал один, - это снег…
После ужина я сел за компьютер, перекинул на жесткий диск фотографии с флэшки – удобно, что в корпусе ноутбука понавстроено множество всяких портов, включая картридеры, благодаря чему не нужно путаться со шнурами – вынул флэшку из фотоаппарата, вставил в соответствующую дырку и перекачал снимки в память ноутбука. Все! Что касается текстов, то пока пишу дневник, хотя недолго осталось и до статей.
Ночь в полярный день все-таки ночь. У воды появляется лихорадочный сталистый цвет с сиреневым отливом. И птицы летают странно как-то, будто сами удивляются тому, что летают.
Пока не качало, не бросилось и в глаза, что полы в каютах, коридорах, кают-компании наклонные. Такое впечатление, что в разных помещениях наклон нарочно сделан в разные стороны. И привыкнуть к этому невозможно – благодаря настроению корабля время от времени крениться то в одну, то в другую сторону, меняется и наклон.
Говорят, что качать не будет там, где льды. Скорее бы туда…

Проснулся от ярчайшего света солнца, бьющего прямо по глазам. Нельзя сказать, что это было неприятно – скорее удивительно: не могло же солнце, такое полуденно-яркое, стоять у самого горизонта. Дело в том, что наша с Хохловым каюта расположена на главной палубе. Она на теплоходе одна такая – с прогулочными палубами по бортам, из-за чего иллюминаторы кают оказываются метрах в двух от борта (выше и ниже они выходят прямо на борт). Сверху прогулочные палубы накрыты как навесами надстройками, в которых тоже находятся каюты и лаборатории («Михаил Сомов» - научно-экспедиционное судно). То есть, говоря привычным языком, прогулочная палуба – это лоджия с выходами на бак впереди и на корму сзади. Понятно, что свет в иллюминатор здесь может попасть только от солнца, находящегося у самого горизонта, либо отраженный свет от волн. В это утро было именно так – в глаза били отраженные и ослепительно-яркие блики. Было любопытно, почему «Сомов» так накренился, что я вижу волны за бортом, а не горизонт, как это было вчера.
Спалось, кстати, хорошо, хотя и тяжко вчера было, стоя на стуле, забираться в койку на «втором этаже». Более того, сначала мне это показалось вообще невозможным. Рука искала какую-нибудь ручку, щель, уступ, за которые можно было бы ухватиться и подтянуться, но ни ручек, ни щелей, ни уступов не находила, и я сопел и барахтался, как купальщик, пытающийся выбраться из воды на плоский понтон без бортика. Засыпая, успел подумать о том, что Хохлов уж точно не влез бы наверх, а завтра, вероятно, стоит застелить диванчик под иллюминатором… Но было утро, и был день, и оказалось, что организм сам, без участия мозга, сориентировался в том, как перегруппировать мышечные силы, чтобы без каких-либо физических и нравственных мучений буквально запрыгивать на «место», едва коснувшись ногой спинки стула. А еще через пару дней я узнал, что в других каютах к верхним койкам прилажены металлические лесенки, но к тому времени никакого смысла в них уже не видел.
В каюте было жарко. Пустой пододеяльник, укрывавший вечером мою бренную плоть, лежал скомканный в ногах. Легко, если сравнивать со вчерашним подъемом, соскочив на стул и затем на пол, я довольно улыбнулся тому, что мы все-таки вышли из Архангельска. Не знаю, далеко или нет, но вышли, и это уже плюс.
Совершенно согласен с мнением автора книги (кажется, она называлась «Толчок» к размышлению»), что уровень цивилизованности страны легко определить по состоянию туалетов в ней. Так вот туалетов, на «Сомове», во-первых, вполне достаточно и, во-вторых, с учетом того, что корабль принадлежит государственной, а не частной организации, вид их вполне можно назвать приличным.
Особенную радость вызвало то, что в каюте есть умывальник (они здесь во всех каютах), и для мытья граблей, чистки зубьев и освежения внешнего вида лицевого таблоида не нужно стоять в очереди к водопроводному крану в общественном санузле.
Совершенно уверенный в том, что снаружи так же жарко, как внутри, я вышел на палубу в шлепанцах на босу ногу и легком спортивном костюме. Но уже в дверях (двери на «улицу» здесь двойные – внутренняя деревянная с традиционным английским замком и ручкой, наружная – металлическая с рычажным запором, поворот которого приводит в движение стальные стержни, запирающие дверь сверху и снизу), стало понятно, что стоит хотя бы надеть носки. Проигнорировав рекомендации здравого смысла, я вышел на палубу и всем организмом ощутил правоту предшествовавших открыванию железной двери рекомендаций. Похолодало заметно.

Еще двое-трое фланирующих в сигаретном дыму пассажиров были одеты соответственно погодным переменам, и из прорывавшегося сквозь дым разговора ухо уловило крупицы интересовавшей меня информации – корабль стоял километрах в 70 севернее Архангельска, то есть в Двинской губе, где «Мегафон» еще покрывает пространство одной из «сот» своего гигантского «улья». Позвонил жене, чтобы обрадовать по поводу сроков возвращения. Связь не очень хорошая, но она, кажется, пришла в восторг от тог, что отпуск ей теперь предстояло провести дома, а не поехать со мной в Анапу.
Причины крена теплохода я, разумеется, не выяснил. Точнее, выяснил, но только в общих чертах. С трюмами и палубами, загруженными под завязку десятками контейнеров с продуктами для полярников и пограничников, каким-то немыслимым количеством модульных домиков, грузовиками, снегоходами, досками, разнообразными станками и баллонами с газом, «Михаил Сомов» вообще поначалу с трудом держал осанку, а, стоя на якоре при ветре, едва не падал на бок. Так, во всяком случае, казалось.
 
Нужно сказать, что обилие разного добра на борту меня нисколько не удивляло. О «Сомове» я уже кое-что знал – дома скачал материал с сайта «Полярная Почта Сегодня» под названием «Скиталец Арктики», а вчера около кают-компании обнаружил стенгазету, где «Михаил Сомов» назван «Кормильцем Арктики». Обе статьи были написаны в стиле социалистического реализма, то есть романтическая составляющая заметно преобладала над здравым смыслом, как это случается при произнесении тостов. Особо писавший нажимал на то, что работают здесь не ради денег, а чтобы были счастливы все те люди нашей великой страны, которых волнует прогноз погоды. Впрочем, сведениям по истории теплохода стиль никак не мешал. «Михаил Сомов» весьма заслуженный ледокольный пароход, построенный пятым в серии ледокольных пароходов Херсонским судостроительным заводом тридцать пять лет назад. Заложен он был 10 октября 1974 года, спущен на воду 28 февраля 1975 года, а днем рождения считается тот, когда над мачтой взвился Государственный флаг СССР – 8 июля 1975 года. Уже через несколько дней судно было передано НИИ Арктики и Антарктики (если кто не знает, это институт такой в Питере с забавной аббревиатурой ААНИИ) под командование капитана М.Е. Михайлова, а 2 сентября отправилось в первый рейс.
За дрейф в 1985 году во льдах Антарктиды, который был отнюдь не запланированным мероприятием, судно наградили Орденом Трудового Красного Знамени. Этот снимок я взял из архива нынешнего капитана судна – оно еще красное (на ту пору – флагман российского антарктического флота!). 

На сегодняшний день я знаю только, что вызволял изо льда его ледокол «Владивосток», а руководил операцией совсем молодой и еще кучерявый Артур Чилингаров.
 
А это он как раз во время спасательной экспедиции на «Владивостоке»:

Ну, а таким его все знают теперь:

Судя по всему, спасение «Сомова» было совсем непростым делом, раз капитан получил звание Героя Советского Союза, а судно пришлось серьезно ремонтировать.
С 1 мая 2000 года «Михаил Сомов» был передан Северному управлению Гидрометеослужбы России и стал научно-экспедиционным судном. Самым большим в управлении. С тех пор возит грузы и людей на полярные станции, погранзаставы, нефтяникам, золотодобытчикам и военным. Основные для него – полярники, то есть метеорологи на полярных станциях. Нужно сказать, что на момент нашей экспедиции в составе управления было ровно 50 станций, которые несли службу в Архангельской области, Ненецком округе, на Ямале, Таймыре и в Коми. Те станции, до которых можно добраться по морю, – их тридцать с небольшим – как раз и снабжает НЭС «Михаил Сомов». Обычно судно делает три-четыре арктических рейса в год, из которых завозной только один. То есть раз в году завозятся продукты питания, необходимое для работы оборудование и техника, а также топливо для энергообеспечения станций. Прибывают на судне зимовщики, уходит на нем смена, которая отправляется в отпуск.
С 2000-го года капитаном «Михаила Сомова» стал Юрий Алексеевич Настеко, и первый выход судна в рейс после ремонта проходил уже под его командованием. О нем речь еще впереди, а вот интригу – кто такой этот Михаил Сомов, в честь которого назван теплоход, – пожалуй, сразу стоит раскрыть (разумеется, только для тех, кто этого не знает, как не знал я практически до начала рейса).
В Арктике и особенно в Антарктике этот человек известен, пожалуй, не меньше, чем Шмидт или Папанин. Судя по тому, что удалось узнать о Михаиле Михайловиче Сомове даже из небольшого справочного материала, человек он был более чем решительный и настоящий полярник. Родился в Москве в 1908 году. Отец был ихтиологом, мать – переводчицей. В 1937 году окончил Московский гидрометеорологический институт и почти 30 лет жизни отдал северным и южным ледяным широтам. Я читал об этом и думал, что же могло увлечь молодого человека в гидрометеорологии? Вел с детства наблюдения за погодой? Мечтал о путешествиях, и отец посоветовал учиться там, где путешествия являются основой профессии? Не знаю. Но уже через два года по окончании института Сомов участвовал в первом походе по Северному морскому пути. Потом плавал на ледорезе (я и не знал, что существовали такие суда) «Ф. Литке». Темой его научной работы было образование льда в морях. В Великую Отечественную оказался на острове Диксон. Нельзя сказать, что война вообще не коснулась Севера. Немцы, например, сожгли полярную станцию на мысе Челюскин, попытались на крейсере «Адмирал Шеер» атаковать Диксон. Но, разумеется, Таймыр не стал передовой, и работа на полярной станции скорее всего мало чем отличалась от такой же в другие годы. В результате Сомов собрал и обобщил большой материал, что позволило уже в 1945 году защитить кандидатскую. Потом были полеты на Северный полюс с целью изучения ледовой обстановки, работа в ААНИИ, большей частью проходившая на судах или гренландских льдинах. В 1948 году он попал с экспедицией на Северный полюс, что в те времена, в отличие от нынешних, было фактически подвигом. Был участником экспедиции, открывшей подводный хребет Ломоносова, который разделяет донную чашу Северного Ледовитого океана надвое. Руководил первой послевоенной дрейфующей станцией «Северный полюс-2». Кстати, с тех пор сохранилась пленка, где Сомов раздает полярникам сброшенную с самолета почту.

В год моего появления на свет, в 1954-ом, Сомов защитил докторскую диссертацию. А уже в следующем его назначили руководителем первой Советской Антарктической экспедиции. Это было совершенно новым делом. Прочитав «Ледовую книгу» Юхана Смуула, я куда более определенно увидел жесткое лицо Антарктиды, чем после чтения довольно занимательных и во многом весьма лиричных «Белых снов» Василия Пескова. Любая работа в тех условиях – действительно подвиг. Даже работа в уже созданных поселках и станциях, о которых рассказывал Смуул. Каково же было эти станции строить?! И вот оказывается, что поселок Мирный, станции Пионерская и Оазис были построены под руководством Сомова.
На снимке он как раз в Антарктиде.

Им же подготовлен и проведен первый внутриконтинентальный антарктический поход на тракторах и вездеходах, который, на мой взгляд, сравним разве что с полетом Гагарина. В 1962 и 1963 годах, то есть в возрасте 54-55 лет Сомов руководил 8-ой и 9-ой Антарктическими экспедициями. 
Два ордена Ленина, орден Трудового Красного знамени и Красной Звезды, не считая медалей, - так оценило правительство заслуги Михаила Михайловича. И это было очень немало в советское время. Михаил Сомов прожил 65 лет ярчайшей жизни. К 90-летию легендарного полярника был выпущен конверт с его несколько странноватым портретом. Вот, можно сравнить.
 
И еще его именем названы ледник в Антарктиде, море в Южном океане и заложенное в 1974 году (Сомов умер за год до этого) судно ледового плавания, на котором мы сейчас идем на всех парах к Вайгачу и которое «скиталец» и «кормилец» Арктики. А эти снимки судна с разных островов сделал уже я.
 

Снимки были сделаны позже, да и узнал я многое из того, о чем здесь написано, тоже позже, а пока бродил по палубам, корме, забирался на бак и всюду обнаруживались укрытые и обвязанные полиэтиленом вещи, на которых вполне буднично, на обрывках картонок или прямо на полиэтилене, красовались названия пока неведомых мне, но уже заранее уважаемых пунктов назначения: «Визе», «Б.Нос», «Амдерма», «Хейса». 
 
Почему-то особенно впечатляла «Хейса». Кто такая? Ассоциативное мышление сразу наделило «Хейсу» званием «Земля», картографический абрис которой должен был быть похож на хамсу с пейсами.
В каюту вернулся, когда Хохлов уже встал. Мы ее (каюту), кстати, успели разгрузить и облагородить. В разумных пределах, разумеется. Прежде всего, затащив вчера в нее вещи, мы очень реально ощутили, что она маленькая. Но при этом вместительная. Удалось не только распихать кучу всяких разных вещей, но и разместить их так компактно, что потом то и дело приходилось искать. Собственно процесс облагораживания свелся к тому, что сразу после загрузки каюты и оценки ситуации в целом мы отправились из Бакарицы по магазинам, где накупили дверных замков, молоток, пилу, отвертку, саморезы, ведра, швабры, веники, мусорные пакеты и еще много всякого прочего. Как ни странно, почти все из купленного пошло в дело. Сначала сменили замок в двери, ключ от которой был потерян едва ли не в Антарктиде. Вам не приходилось менять замок в металлической двери? Это очень забавно. Хотя никто из соседей и экипажа не выказывал чрезмерной веселости в то время, когда я расширял напильником отверстия. Апогея процесс достиг, видимо, в тот момент, когда я стал срубать зубилом неподдающиеся напильнику участки. Во всяком случае Хохлов, время от времени помогавший пилить, вдруг прибежал с палубы и сообщил, что удары молотком слышны даже на баке.
Мы наклеили на стены крючков, навертели саморезов и повесили на них одежду, покрыли симпатичным пледом подызносившийся за время странствий диванчик с дермантиновой обивкой, поменяли матрацы на купленные, постелили купленное белье, поставили электрочайник на стол, застеленный пластиковой скатертью с кошаками, и жизнь приобрела едва уловимый оттенок комфорта. Пусть даже в крошечной каюте.
Вообще, что касается кают, то они здесь разные. Те, кто ходит на «Сомове» не первый год, получают довольно просторные, а некоторые и весьма комфортные каюты. Но надо же кому-то жить и в маленьких. Впрочем, для меня размер не имел значения – было бы место, где спать и писать (специально для того, чтобы работать в экспедиции, я перед самой поездкой приобрел недорогой ноутбук, нужды в котором ранее не видел никакой).
Где-то около полудня выяснилось, что «Сомов» стоял и ждал, когда прилетит и сядет на кормовую вертолетную площадку вертолет 2-го Архангельского вертолетного отряда.
Выяснилось потому, что вертолет прилетел. Народ повылезал из кают на корму посмотреть, как геликоптер будет садиться на свое небольшое в общем-то место.

Кто-то снимал на видеокамеру, кто-то на телефон. Не выключая двигателя, вертолет немного посидел и снова поднялся в воздух. Вернулся он через пять-шесть минут и снова сел, не выключая двигателя. И снова поднялся. Стали рождаться версии того, что это с ним происходит. То ли вертолетчики о чем-то поспорили между собой, то ли взлетают и садятся специально для тех, вываливших на палубу пассажиров, кто не успел с первого раза снять посадку на телефон. В конце концов, это надоело, и зеваки разбрелись снова по каютам. Любопытно было слышать еще в течение получаса, как вертолет продолжал садиться и снова взлетать. Только на обеде выяснилось, что все дело в экзаменации – летчики должны раз восемь подтвердить свое умение садиться на палубу. И взлетать с нее.
Это было занятным открытием. Куда менее интересным откровением стало то, что на «Сомове» собралось слишком уж много народа, из-за чего пресной воды еле-еле хватит до Енисея, а потому душ будет работать только раз в неделю…
Время хоть как-то познакомиться с народом еще не пришло, но в общих чертах было известно, что теплоход везет не меньше сорока строителей-монтажников, которые будут высаживаться на островах и устанавливать новые, современные, модульные полярные станции. Кроме того, десятка полтора человек, которые, как и мы, относятся к категории «пассажиры», будут заниматься своими делами, и дела эти весьма разнообразные, как и организации, направившие всех этих людей в столь продолжительную командировку. Был среди пассажиров есть и еще один человек, который отправился сюда по своей воле, желая отдать долг памяти Виктору Викторовичу Конецкому, но о нем я узнал далеко не сразу.
Продолжая чисто ассоциативный ряд, перехожу сразу к врачу корабля, которого тоже зовут Виктор Викторович. Хохлов чуть не насильно отвел меня к нему – из-за врожденной отзывчивости моего организма на такое явление природы, как качка. Если верить Джерому Клапке Джерому, большинство сухопутных людей даже не подозревают о том, что болеют страшной болезнью – морской. Я, увы, не отношусь к этому большинству. Точнее отношусь. В общем, о том, что у меня «морская» болезнь, я прекрасно знал с раннего детства. Не то что на каруселях, меня иногда укачивало в трамвае. Правда, с возрастом «болезнь» притупилась, но относительно спокойно качку я переношу только в открытой лодке. Комплекс же неполноценности по этому поводу – будто я сифилисом заразился – преследует меня с большей или меньшей регулярностью в зависимости от обстоятельств. Виктор Викторович попросил описать в двух-трех словах, как у меня проявляются симптомы «заболевания» (неужели бывают варианты?), и с интересом все выслушал. После чего предложил попить по таблетке в день «Циннаризин». Он предупредил, что в отличие от «Драмины» это лекарство обладает профилактическим действием, и принимать его нужно заранее. Блистером с 20-ю таблетками циннаризина Виктор Викторович меня любезно наделил и предложил приходить еще, когда закончатся.
Сегодня же мы познакомились (преимущественно я, поскольку Хохлов и Ястребов успели познакомиться раньше) с капитаном.

Юрий Алексеевич Настеко. Я читал о нем в интернете и представлял себе каким-то другим, более мужиковатым, что ли. Этакий тип моряка от сохи или станка, который фанатично держится служебного устава. Оказалось, что он совсем не такой. Во-первых, довольно молодой. Я думал, ему за пятьдесят, а, по виду, ему не больше сорока пяти. Во-вторых, встретил бы в институте, решил бы, что это ученый, встретил бы в офисе, решил бы, что это менеджер высшего звена.
Его ближайшие помощники – Рудольф Ансарович (дубль-капитан) и начальник АХО Александр Ярославович. С ними пока общения не было. Разговор с Настеко в основном свелся к тому, где в Арктике лучше рыбалка. Сразу как-то возникло ощущение, что у нас с капитаном полное и душевное взаимопонимание и дружба. Он знает, что мы здесь не для дела, а так – порыбачить, и готов участвовать в этом «ответственном мероприятии» всей душой. Впрочем, не теряя лица.
Третьим было знакомство со спасательными шлюпками. Неожиданно зазвонил совершенно школьный звонок – длинный и три коротких, потом снова, и голос по трансляции, которая в нашей каюте не работала, что-то пробурчал про тревогу.
Мы вышли в коридор и увидели, как народ вполне направленно движется в сторону находящейся на главной палубе, перед баком, столовой экипажа. Там все расселись. Начальник экспедиции, Александр Ефимович Дрикер, перечислил пассажиров по списку в то время, как экипаж деловито носился в рыжих спасжилетах туда-сюда по коридорам.


После инструктажа нас всех поделили на группы и каждую повели в другой конец корабля на шлюпочную палубу (она выше всех прочих). Шлюпки представляют собой не деревянные лодки с веслами, а герметично закрывающиеся гигантские капсулы, где все приспособлено для того, чтобы хорошенько помучиться, прежде чем отдать концы.


На выходе из шлюпки я сфотографировал интересного седобородого и седовласого, как мне казалось, полярника. Только через несколько дней я узнал, что это вовсе не полярник, а единственный на судне человек, который не имел от этой поездки никакой корысти вообще. Это был Борис Андреев, самым тесным образом с которым связана тема Конецкого.

 

После возвращения из арктических странствий я очень ясно понял, что публиковать в ЖЖ дневник таким, каким он был написан на корабле, не то чтобы наивно, а скорее нелепо. С каждым днем экспедиции мои представления об Арктике менялись самым кардинальным образом и все, что было написано вчера, завтра оказывалось заблуждением, и повторять их еще раз нет никакого желания. Если только местами в качестве литературного приема. Поэтому все, что будет представлено на страницах ЖЖ, дневником назвать вряд ли можно. Это скорее переосмысление происходившего, основанное на ежедневных записях, которые я прилежно, как ученик младших классов, вел в течение всего времени пребывания в высоких широтах.
Чтобы не утомлять возможного читателя этих записей, начну сразу с 14 июля – со дня нашего прилета в Архангельск, который стал и днем отправления судна в рейс. Скажу только в начале, что раньше Арктику я воображал бесконечным, чрезвычайно тоскливым заснеженным полем с ледяными торосами и постоянно метущей поземкой, переходящей порой в мрачную и пугающую человека своей свирепостью пургу. На самом деле она совершенно другая. Побывав в ней раз, можешь считать, что ты пропал, потому что уже в конце рейса возникает желание возвратиться сюда снова. Неожиданно для себя я понял, что Арктика завораживает, заколдовывает, очаровывает и просто так не отпускает. И это невозможно объяснить, поскольку все в ней, вроде бы, устроено так, чтобы отбить навсегда у путешественника охоту забираться в страну вечного холода и туманов.
Совершенно неожиданной и драматичной во многих отношениях оказалась во время путешествия история, непосредственно связанная с именем не так давно покинувшего этот мир Виктора Викторовича Конецкого. Для почитателей его творчества эта тема окажется не менее интересной и эмоциональной, чем была для нескольких человек на корабле, включая меня, знавших о ней и волей-неволей участвовавших в этой истории.
И еще хочется сказать, что меня чрезвычайно удивило то, что у нас, в России есть богатая арктическая библиотека, о которой я не имел никакого понятия, и только на корабле узнал о многих книгах отечественных и иностранных авторов, посвященных арктическим путешествиям и исследованиям. О некоторых из них речь пойдет впереди, а вступление пора заканчивать и лучше всего сделать это словами Фритьофа Нансена, которые он написал в предисловии к своей книге «Фрам» в полярном море», которая, кстати, в нынешнем году была выпущена «Эксмо» в превосходном издании. Вот эти слова: «Я хочу упомянуть лишь об одном: эта книга настолько окрашена личным, что не может считаться описанием путешествия в обычном понимании этих слов. Но я все же надеюсь, что нить объективного повествования не затеряется в субъективном и что колебания настроений не помешают создать картину жизни и быта в великой ледяной пустыне».

 Итак, 14 июля.
После нескольких откладываний выхода «Михаила Сомова» в ежегодный рейс завоза всякого разного по северам мы наконец-то прилетели в Архангельск. Сначала это должно было случиться в субботу 4-го числа, но из Архангельска сообщили об отсрочке. Дима Ястребов, сотрудник компании «Сафари и Экспедиции», непосредственно отвечавший за все организационные моменты этой поездки, отправился туда с багажом на поезде в качестве «засланного казачка». Раз за разом, день за днем он сообщал, что выход судна откладывается. Второй контрольный срок был в субботу 11 июля. Но в пятницу позвонил Хохлов и обрадовал – выход откладывается до вечера вторника. Сегодня вторник, 14-е число, и я сижу в каюте №39 научно-экспедиционного судна Северного управления Гидрометеослужбы России «Михаил Сомов» и пишу все это. Время – 20:06.
Глагол «обрадовал» в предложении выше употреблен не случайно. Каждый раз, как поступала информация о задержке рейса, я глупо радовался. Не тому, конечно, что  успеваю закончить какое-то дело на даче, дома, в записях своих, а тому, что оставалось время на завершение пятого номера журнала, который должен был выйти как раз к окончанию экспедиции, то есть в наше отсутствие. «Наше отсутствие» – это отсутствие Александра Хохлова, главного редактора журнала «Сафари», и меня, шеф-редактора совершенно того же журнала. Дорадовался! Сегодня в том самом Северном управлении ГМС мы встретились с его начальником, Леонидом Васильевым, и на случайно в общем-то заданный вопрос о ротации с доброй улыбкой поведал, что из-за задержек с выходом несколько изменен график движения судна – в Архангельск оно вернется не в начале сентября, как планировалось поначалу, а в конце. Числа 26-го… Они очень спокойные, люди Севера. Чего не скажешь о нас, во всяком случае, обо мне. Отсутствующие на голове волосы интенсивно зачесались в области затылка – я не просто рассчитывал на возвращение в середине августа. На этом были выстроены все планы на лето и осень. Ну, в крайнем случае, по причине невозможности вылета из Диксона надеялся вернуться в первых числах сентября. И такая задержка многое ставила с ног на голову, а разброс «плюс-минус месяц» вообще не устраивал. Впрочем, сложившимся на тот момент обстоятельствам было в общем-то глубоко наплевать на то, что устраивало или не устраивало меня. Переживать не имело никакого смысла – нужно было или возвращаться сразу же домой, или решительно корректировать свои планы. Как нетрудно догадаться, выбрано было последнее, долго сопровождавшееся тем, что не имело никакого смысла – переживаниями.
Впрочем, перескакиваю с пятого на десятое. Точнее с 13-го на 14-е.
С вечера договорился с соседским парнишкой, Игорем, чтобы он оттаксовал меня в пять утра из Оболенска в «Шереметьево-1». Ночью крутился, вспоминал, что еще забыл взять с собой в рейс, время от времени записывал на бумажку, что еще нужно утром сделать, что еще положить в сумку и рюкзак, которые все пополнялись и пополнялись с того времени, когда основной багаж уже отправился по рельсам в длительное путешествие. И это при том, что из-за регулярных экспедиций я давно имею список необходимых в поездках вещей. Просто до сих пор не приходилось совершать длительных круизов на судах. Тем более в Арктике. Кстати, благодаря этому же обстоятельству, уже в процессе поездки выяснилось, что некоторой одежды и снаряжения, увы, не хватило, а треть багажа оказалась совершенно невостребованной.
Ночь, проведенная в полудреме, закончилась окончательным подъемом в начале четвертого и последующим вычеркиванием из памятки пункта за пунктом. До отъезда успел погулять с собакой, что-то проглотить под чашку кофе и помахать рукой четырем моим дамам сердца – супруге, собаке Мухе кошкам Люсе и Марусе Сарафановой – остающимся ждать в течение неопределенного срока своего блудодея в хорошем смысле.
В аэропорту пришлось ждать. Я стучался в двери милиции со своим карабином и патронами к нему, но они гнали меня прочь, они не хотели принимать на ответственное хранение мое оружие, потому что у них была сначала пересменка, а потом у них было сомнение, полетит ли самолет в Архангельск. Очевидно, вид мой вселял в их суровые души сомнение в том, что найдется такой пилот, который согласится сесть со мной в один самолет. Я настойчиво и поначалу даже грубо заискивал перед ними, намекая на возможную щедрость своей души в случае, если они изыщут возможность выполнить свои непосредственные обязанности. Но стражи порядка были непреклонны…
А потом… Потом пришел Хохлов, и все сразу зарегистрировалось, заответственнохранилось, завертелось и закрутилось в пляске Святого Витта. Я глубоко убежден, что не приедь он почему либо, я простоял бы еще час-другой в ожидании посадки на свой рейс, а посадка так и не состоялась бы. Ее же никто не объявлял! Я слушал изо всех сил, справлялся в справочном, заглядывал в табло, в лица и в глаза работников аэропорта – все было тщетно, никто ничего не знал про этот рейс. Но как только появился Хохлов, оказалось, что регистрация уже идет, меня с моим карабином изо всех сил ждут в милиции, дверь в помещение которой я забаррикадировал своим барахлом, и вообще все готовы оказывать содействие. Единственное, с чем не согласны были милиционэры аэропорта, так это с тем, что я собрался везти воздухом светозвуковые патроны к «Осе». Это, как выяснилось, категорически запрещено. Травматические – хоть ведром вози, а светозвуковые никак нельзя. Даже в кейсе вместе с карабином, где лежит пять пачек патронов .30-06 Spr с разными пулями, где лежит сама «Оса» и травматические патроны к ней. А вот светозвуковые нельзя. И сигнальные нельзя. С улыбкой многое познавшего один из милиционэров поведал мне, что запрещено перевозить даже бенгальские огни, а я со светозвуковыми, как маленький, право…
А уж как им хотелось оставить себе эти светозвуковые! Они набросились на Николая Лапшака, который привез Хохлова в аэропорт и готов был отвезти эти патроны в редакцию, – покажи, мол, милый человек, разрешение на ношение таких патронов туда-обратно по аэропорту. И так далее, и все такое…
Короче, я сказал, что оставлю патроны в «своей машине», и они кисловато отстали. После чего Лапшак отвез их в редакцию. Нарушаем наше специфическое («специфическое» - это эпитет, заменяющий грубое нецензурное слово) законодательство, составленное, как обычно, для пользы контролирующих его соблюдение органов.
В самолете Хохлов начал разговор о том, как ставить кресты. Нужно заметить, что знающие люди, в том числе и Леонид Васильев, приезжавший в мае в редакцию журнала, уверяли нас в том, что сейчас крестов наставили по всей Арктике столько, что в них легко заблудиться (сразу замечу, что это оказалось преувеличением – мы так вообще не увидели ни одного). И все с высокими обращениями и патетичными восклицаниями типа «От наших пацанов – пацанам Арктики».
Идея поставить на разных архипелагах три креста пришла Хохлову уже в процессе непосредственной подготовки к экспедиции. Он решил сделать их не просто крестиками в рост человека, а пятиметровыми крестищами, которые было бы видно со всех аэропланов, пароходов и паровозов. Диме было поручено организовать изготовление крестов в Архангельске, потом перевезти их в порт и погрузить на теплоход, с чем он благополучно справился и даже нашел батюшку для освящения.
Перед поездкой я взялся читать все подряд об Арктике и даже об Антарктике (Юхана Смуула, в частности), и успел вычитать, как выкапывали склады Эдуарда Толля экспедиционеры «Комсомольской правды». Вчетвером, с киркой и лопатой – сутки на одну ямку. Буквально накануне поездки эта ямка и потраченные на нее сутки как-то решительно наложились в моем сознании на процесс установки крестов, и я поинтересовался у Хохлова, как мы будем воевать с вечной мерзлотой во время осуществления этой благой миссии. Слегка опешив, он все-таки с уверенностью ответил, что так и будем воевать, как воевали «комсомольцы». И вот теперь, в самолете, мы уже без всякой уверенности стали думать, как воткнуть эти пятиметровые громадины в вечную мерзлоту. Мне вспомнилось о том, как устанавливают электрические столбы в Северной Карелии, где земля лишь тонким слоем покрывает граниты: делают сруб, в него вставляют столб и засыпают внутренность сруба камнями. Может быть, и нам удастся найти на берегу бревна, чтобы соорудить сруб? Нужны только гвозди. Никак не думал, что история окажется с продолжением.
Особых сюрпризов в полете не было. Часа полтора наш «тузик» летал по воздуху и потом плюхнулся на бетонные полосы аэропорта Архангельска. Плюхнулся, правда, как-то резко, повиливая корпусом. Видимо, пилот все-таки нервничал из-за того, что сидел со мной в одном самолете.
Ястребов с неким Темой (водителем такси) нас встретил, помог получить вещи и повез в порт «Кастурица». Нет, не Кастурица. Буковина. Хотя не Буковина, а Буквица. Или как-то так. Бакарица! Причал называется Бакарица.
Оказалось, что Хохлов обдумал то, что я сказал про карельские срубы, и первым делом накрутил Диму связаться с его друзьями-лесопильщиками, которые напилили нам в конце концов досок (полтора куба пятисантиметровых полутораметровых кусков), и все эти доски не мытьем явно, а катаньем были подняты на борт!
 
Да, я же не сказал главного – чем поразил Архангельск. Во-первых, душной, изнуряющей жарой. Плюс двадцать шесть смотрятся здесь, как плюс тридцать восемь. Жарко, душно, сыро. При малейшем движении покрываешься потом так, словно грузишь доски. А когда грузишь доски, чем мы с Димой занимались часа полтора назад, то кажется, что ты по уши в теплой, тошной воде.
Во-вторых, поразили плоты. Гигантские, кривые, как на картинах, в фильмах середины прошлого века и в воспоминаниях детства. Я увидел их, когда пересекали по мосту Северную Двину. Не помню, чтобы где-то еще оставалось до сих пор плотогонство. А здесь это еще в порядке вещей.
Осталось полчаса до отхода. Неужели, это произойдет? Неужели, вообще все это происходит со мной?
До самого позднего «темна» судно стояло у причала, и на него понемногу собирался экипаж, неспешно заливали в недра совсем маленького, как мне показалось, кораблика солярку тонну за тонной огромные, как мне показалось, «бензовозы».
  
 
Ну, а потом было отправление. Отправление совсем не бравурное, но совершенно бесшумное из залитого сиреневым светом Архангельска, из залитого сиреневым светом порта Бакарица, по залитой сиреневым светом Северной Двине, под отливающим сиреневым светом мостом, средняя часть которого на ночь поднимается в сиреневую мглу, давая проход большим и очень большим черным кораблям. Но я всего этого уже не видел – сон свалил мое бренное тело в быстро промокшую от жаркого пота постельку на верхней полке. В постельку, на полке… – к морской терминологии только еще предстояло привыкать.

Обратно жизнь вводит поправки. Вместо субботы на паровозе все-таки 9-10-го на сымалети.
В субботу только один из нас везет всю нашу фегню - тонну груза.

Вчера разрывался на части - надо было написать статью, потом к сайту "Ройял Сафари" необходимо было подготовить сразу несколько текстов, потом был талончик к кардиологу на три часа, потом теща просила полить огород на даче. Ничего не стал писать - ну, не разорваться же! Кардиолог заболел. На даче прошел хороший дождь. Поехал туда и целый день колотил битумную черепицу на крышу беседки. Это очень успокаивает в периоды цейтнота...

Как я ни думал, что Арктика начнется когда-то потом, позже, она уже наваливается своей прохладной грудью на спину. В субботу утром отбываем в Архангельск.
Вроде бы, все успел, что было запланировано.

Только сейчас сообразил, что сегодня 22 июня. Печальная дата...

Пишу и пишу - нужно закончить два номера к началу июля. В нем, в начале июля, втроем отправляемся в Архангельск, там садимся на ледокольный пароход "Михаил Сомов" и плывем с гидрометеоэкспедицией, а также с экспедицией археологической на Землю Франца Иосифа, потом на кучу островов, на Новую Землю, Диксон и так далее по побережью до Архангельска. Если не удастся из Диксона улететь в Норильск, а из него в Москву, будем плавать два месяца - до начала сентября. А если удастся, то только полтора месяца.
Вот такие планы, которые сопряжены со всякими сборами - каждый раз таскаю в редакцию всякие шмотки, спальники-коврики, оружие (капитан запретил выходить на берег без оружия), снасти. На время экспедиции обзавелся хоршим Никоном - D80 - с двумя объективами от 18 до 300. Обснимаюсь!
Планов масса, вероятны не только рыбалки, но и сплав севернее 80-й широты. Как-то все это сейчас очень абстрактно представляется.
Читаю все, что попадается о Севере, Арктике и даже "Ледовую книгу" Смуула прочел, что собирался сделать уже давно, но руки все не доходили.
В прошлую среду был на канале "Охота и рыбалка". Леня сказал, что руководство канала настаивает на приостановке съемок передач до осени - проблемы с деньгами. Я снялся, можно сказать, в последней на данный момент. Мемекал что-то про 10-летие нашего журнала. Это в рамках "Большой охоты". Вел передачу Струев, который на самом деле хороший, но рыболовный журналист. Впрочем, вел он очень тактично и умело, в отличие от Курка.

Сразу не сообразил сфотографировать столик, найденный на гаражной помойке. Это было в минувшем сентябре-октябре. Мне стало его жалко - он был из натурального дерева расползшимся по частям с убитой крышкой. На нем разливали машинное масло, что-то сваривали, и брызги металла выжгли в крышке всякие впуклости. Когда догадался сфотографировать, осталось от прежней прелести только одна фанерка. Все остальное к тому времени я уже ошкурил, заменил и склеил, и в таком виде оно сомотрелось уже вполне прилично.

Каждый раз как ставил автомобиль в гараж, я просверливал какую-нибудь дырочку, подрезал ножку или готовил древесную пыль, чтобы сделать из нее шпаклевку на основе эпоксидки.  А то и неделями не подходил к столику - не хотелось за него браться, и все тут. Ушло на обработку немало времени. Только весной я подобрал колер - "сливу" смешал с "кленом". В смысле, морилку. И покрасил раз шесть. А потом раз пять покрывал лаком. И столик получился чудненький такой, расчудесненький и совершенно низачем не нужный. У него даже крышка открывается вверх, а под ней - ящик для золота-бриллиантов.

Но делать мне это муму жутко понравилось - это такая изумительная трудотерапия, что лучше ничего и не надо. А главное, понуждает не спешить, делать постепенно и аккуратно.

А еще пришлось потрудиться службой 911, и, может быть, я получу медаль за спасение пьяного человека из холодного гаража и его похмел. Мы с Мухой забирали машину, как вдруг (о, ужас!) в соседнем гараже кто-то затучал изнутри по воротам. Я посмотрел на ворота, а там (о, ужас!) на воротах висит замок. Что же может делать человек в закрытом на замок гараже? Возможно это бандит из мафии, который попался в ловко расставленные сети, а, может быть, это просто вырвавшийся из подземелья раб, который отсидел в погребе соседнего гаража уже лет восемь и сшил там не меньше пяти тысяч пар китайских джинсов?
Об этом стоило подумать, но я услышал, как он стал молить о помощи, называя себя знакомым мне именем. Что же делать?!! Я разделся и нырнул в прору... То есть, нет. Я не раздевался, а взял болгарку с удлиннителем и разрезал дужку замка.
Освобожденный из заточения не был счастлив своей свободе. Он только поинтересовался, нет ли у меня выпить. Я налил ему стакан, поскольку у меня в гараже уже полтора года стоит меньше полбутылки недопитой водки. Он попросил закусить, и я дал ему соленый огрурчик с черным хлебом (хлеб остался с прошлого четверга - наша компанья после бани сидела у меня в гараже). Немного согревшись до того, что смог уже говорить, Николай рассказал, как они с хозяином гаража хорошо вчера поужинали и не смогли идти домой, легли спать прямо в гараже. Ночью стало холодно, и хозяин, проснувшись, понял только одно - что он где-то на улице спит. Встав, он, как человек аккуратный, закрыл гараж на замок и ушел в поселок. 
Дальше все понятно. Николай, как это видно на снимке, не стал терпеть, как тот из "Особенностей нациолнальной охоты", которого всю ночь держали взаперти. Он нашел щелку в двери. А в целом очень страдал - и морально, и от холода. Особенно морально.

Постле счастливага избавленья.

Все-таки самые интересные приключения, которые потом помнятся на трезвую голову, случаются по пьянке.